Фон Зенден обследовал шестьдесят трех субъектов, появившихся на свет слепыми и подвергшихся операции по удалению врожденной катаракты в возрасте от трех до сорока трех лет.

УДК 159.9
ББК 88
Ш83

Рене А. Шпиц, У. Годфри Коблинер
Ш 83 Первый год жизни/ Пер. с англ. Л.Б. Сумм. Под ред. А.М. Боковикова. М.: Академический Проект, 2006. 352 с. (Серия «Психологические технологии»).
ISBN 5-8291-0773-2
Книга Рене А. Шпица и У. Годфри Коблинера представляет собой подробное и тщательное описание эмоциональных взаимодействий матери и новорожденного.
Язык книги ясен и прост, он обращен к практикам детских воспитательных учреждений, педагогам, а также к молодым родителям. Выбранные авторами способы наблюдения работа с камерой и тестирование вызовут интерес академических исследователей, а теоретические предпосылки и выводы непременно привлекут внимание психоаналитиков и детских психологов. Главное достоинство книги фактографический подход к наиболее непонятному и загадочному периоду в истории становления человеческой личности.
© Академический Проект,
оригинал-макет, оформление, 2006 © Л.Б. Сумм, перевод с англ.
УДК 159.9 ББК 88
ISBN 5-8291-0773-2
ПРЕДИСЛОВИЕ

Эта книга, представляющая собой подробное и тщательное описание эмоциональных взаимодействий, которые происходят между матерью и детьми, будет интересна для широкого круга читателей больше, чем обычные психоаналитические публикации. Язык автора, в сочетании с выразительными иллюстрациями, достаточно ясен и прост, чтобы быть понятым матерями и работниками детских учреждений даже без предварительной подготовки в области психологии. Выбранный автором способ наблюдения работа с камерой и тестирование вполне точен и поэтому вызовет интерес академических исследователей. Теоретические предпосылки и выводы столь строго аналитичны, что непременно привлекут внимание всех тех психоаналитиков и детских аналитиков, которые с удовольствием примут фактографический подход к тому, что по-прежнему остается наиболее непонятным периодом в истории человеческой личности.
В главах этой книги доктор Шпиц касается ряда спорных проблем современной психоаналитической теории, и в каждом случае он не колеблется с выбором своей позиции. Чтобы проследить события первого года жизни, автор предлагает пользоваться прямым наблюдением и методами экспериментальной психологии, выгодно отличаясь этим от психоаналитиков, предпочитавших полагаться лишь на воссоздание процесса развития на основании анализа более поздних фаз. Предыдущие публикации доктора Шпица по проблеме госпитализма и анаклитической депрессии значительно способствовали утверждению ценности прямого наблюдения даже в глазах многих психоаналитиков, относившихся к этому подходу скептически.
Обсуждая личность младенца в довербальный период, доктор Шпиц возражает всем тем авторам-психоаналитикам, которые приписывают младенцу сложную психическую жизнь уже вскоре после рождения, включающую в себя фантазии, конфликты между противоположными влечениями, чувства вины, тенденцию к компенсации и т. д. Он отста-


3 ивает разделяемую многими учеными теорию первоначальной недифференцированной стадии и медленного постепенного развертывания функций, различных влечений, структурных градаций, то есть теорию постепенного возникновения психологических процессов из лежащих в их основе физиологических прототипов.
Рассматривая основную тему этой книги развитие первых объектных отношений, доктор Шпиц распространяет теорию медленного и постепенного развития не только на примитивные, но и на более сложные формы. Здесь он опять-таки отвергает концепцию объектных отношений с матерью с момента рождения, которую выдвигают другие психоаналитические школы.
Наконец, изучая расстройства ранних отношений между матерью и ребенком и их пагубные последствия, доктор Шпиц, в отличие от большинства других авторов, особо подчеркивает, что специфические психотические расстройства ребенка непосредственно связаны со специфическими эмоциональными расстройствами матери; эта весьма интересная гипотеза, вероятно, вызывала бы меньше противоречий, если бы оценка сложной личности и поведения матери основывалась не только на прямом наблюдении, но и на анализе.
Читатели часто жалуются, что психоаналитическая литература о развитии ребенка, как правило, слишком схематична, непоследовательна и гораздо больше внимания уделяет патологии, нежели нормальным процессам роста. Ценный труд доктора Шпица поможет нам оправдать ожидания читателей, идя навстречу давно ощущавшейся потребности.
Анна Фрейд
ВВЕДЕНИЕ
В 1935 году, когда я приступил к систематическим исследованиям в области детского психоанализа методами прямого наблюдения, я оставался в одиночестве. Десятью годами позже другие ученые заинтересовались этой темой, и с тех пор число тех, кто изучает психические процессы в данной области и в смежных дисциплинах, пользуясь теми же или улучшенными методами, растет с каждым годом в геометрической прогрессии. На читателя обрушилась лавина публикаций как психоаналитических, так и из области экспериментальной психологии. Даже в учебнике едва ли было бы возможно подробно разобрать всю эту литературу, а потому выбор работ, которые будут более или менее подробно процитированы в этой книге, в какой-то мере произволен. Они были отобраны постольку, поскольку показались мне наиболее приемлемыми для иллюстрации моей точки зрения. Мой подход является междисциплинарным, что также порождает свои трудности. Когда первый сокращенный вариант этой книги появился в 1954 году на французском языке, отрасли науки, повлиявшие теперь на мои взгляды, не существовали или существовали лишь в зачаточном состоянии. Хороший пример теория коммуникации. Поэтому я приношу извинения всем авторам, которых я мог обидеть умолчанием. Подобного рода небрежность не связана с невежеством или злым умыслом. Она обусловлена моей задачей. Я не обладаю даром написать учебник, тем более что и время для подобной работы, по-моему, еще не подошло.
Точно так же, как я ощущал необходимость раздвинуть рамки этой книги в соответствии с происшедшим в последние годы значительным расширением нашего знания, я не мог более ограничиваться исключительно первым годом жизни. Во многих случаях мне придется перешагивать рубежи этого периода и достаточно глубоко вовлекать читателя в проблемы второго года жизни.
Хотя эта книга остается неполной и несовершенной, в ней все же сделана попытка предложить читателю набор


5 методов, позволяющих исследовать довербальную фазу с психоаналитической точки зрения. На этой, совсем недавно открытой территории лучшим ориентиром для нас будут объектные отношения.
В общем и целом, это исследование основывается на гипотезах и концепциях, выдвинутых Зигмундом Фрейдом в «Трех очерках по теории сексуальности». Во втором из них содержится то, что мне удалось подтвердить в ходе многолетних наблюдений за сотнями детей. Гений Фрейда породил множество идей, которые следует утверждать и развивать нескольким поколениям его учеников. С чувством глубокого удовлетворения я думаю о своем вкладе в эту работу: мне удалось соединить метод прямого наблюдения с теорией моего учителя Зигмунда Фрейда.
Р. А. Ш. Денвер, октябрь 1963
БЛАГОДАРНОСТИ
Впервые эта книга была опубликована в 1954 году в сокращенном варианте на французском языке. В этом виде она состояла преимущественно из кратких сообщений, в которых результаты моих исследований и наблюдений, данные, полученные по многим сотням детей, излагались, так сказать, с высоты птичьего полета. Ныне этому исследованию миновало почти тридцать лет. Столь крупное мероприятие не могло быть исполнено одним человеком. Я бы не смог осуществить наблюдения и эксперименты, систематизировать данные, полученные в результате прямого наблюдения и киносъемки, а затем подвергнуть их статистической обработке, не смог бы скоординировать это междисциплинарное исследование без помощи многочисленных, весьма способных и преданных своему делу помощников. Я хочу выразить им свою признательность, хотя и не вижу возможности в полной мере описать участие каждого из них.
Прежде всего я должен выразить свою признательность Колорадскому университету, отделению психиатрии и в особенности доктору Герберту С. Гэскиллу, главе этого департамента. Его дружеское постоянство и понимание, щедро предоставляемая помощь и финансовая поддержка в работе, а также лаборатория, отведенная для изучения множества фильмов и записей, на основе которых была создана эта книга, дали мне исключительную возможность продолжить и завершить работу.
В течение последних десяти лет ближайшим моим коллегой в этой области исследований был доктор У. Годфри Коблинер, которому я обязан выразить глубочайшую благодарность. Он написал заключительную главу этой книги, научную монографию о Пиаже и Женевской школе и ее отношении к психоаналитической теории, с одной стороны, и моим собственным открытиям и выводам с другой. Однако вклад доктора Коблинера в эту книгу отнюдь не ограничивается этой главой, он гораздо более важен и зна-


7


чителен. С того скромного первого французского издания, для которого он предоставил ряд библиографических ссылок и заострил некоторые формулировки, обсуждая их в беседах со мной, доктор Коблинер продолжал на протяжении десяти лет играть обе эти роли в качестве терпеливого, понимающего и в то же время строгого критика всех дальнейших изданий и переводов этой книги на многие другие языки. Я с благодарностью признаю огромный вклад доктора Коблинера в написание этой книги.
Здесь же необходимо упомянуть покойную Катерину М. Вульф, помогавшую мне на первой стадии этой работы. Ее безвременная смерть стала большой утратой для науки, в особенности для психологии и психоанализа. Ее помощь в проведении наблюдений, интуиция и блестящий ум были для меня постоянным стимулом в течение восьми лет нашего сотрудничества, и все мои публикации тех лет отмечены также печатью ее личности.
Я приношу благодарность руководителям институтов, великодушно помогавшим мне в работе, родителям, позво- лившим мне наблюдать за их детьми и снимать их на пленку, сотрудникам и помощникам, участвовавшим в проведении экспериментов и наблюдений, обработке данных, выстраи-вании графиков, кривых и таблиц, в корректуре, вычиты-вании, печатании рукописи, а также в съемках моих фильмов, их проявке, редактировании, монтаже и каталогизации. Я перечисляю их имена в хронологической последовательности: Аннемари фон Лёйцендорф, Джозеф Бомер, Маргарет Денглер, Гилберт Хаак, Роуз Лауб Козер, Аннелиз Рисе, Лили Бернстейн, Анжела Ярон, Александра Хенди, Ева Грюнинг, Пол Р. Полак, Роберт Н. Эмде, Салли Бонди, Элизабет Рут, Лаура Пауэлл.
Я многим обязан мисс Генриетте Эддитон, чье понимание и глубокая человечность позволили мне и моим сотрудникам в течение многих лет проводить исследование среди ее подопечных.
С особым чувством признательности я завершаю этот список именем Лотти Мори Ньюмэн. В конечном счете именно она дружеским участием, ободрением и мудрыми советами в трудные для меня периоды жизни помогла мне завершить этот труд.










Часть 1
ОПРЕДЕЛЕНИЯ
И МЕТОДОЛОГИЯ
































9






















ГЛАВА 1
ТЕОРЕТИЧЕСКОЕ ВВЕДЕНИЕ
С тех пор как психология Я стала предметом психоаналитического исследования, интерес все более сосредоточивался на либидинозном объекте. Концепцию выбора объекта Фрейд ввел намного раньше, еще в 1905 году в «Трех очерках по теории сексуальности >>. По-видимому, это единственный случай, когда он подробно обсуждал взаимоотношения между матерью и ребенком, между объектом и субъектом. Затем Фрейд лишь изредка затрагивал этот вопрос в последующих работах (тем не менее см. Freud, 1931). Всякий раз, когда он упоминает либидинозный объект, разговор в основном идет с точки зрения субъекта. Фрейд говорит об объектном катексисе, о выборе объекта, открытии объекта, то есть исключительно об объектных отношениях.
Мы же обратимся к взаимоотношениям матери и ребенка и попытаемся понять, как они складываются. Основываясь на непосредственном наблюдении детей и экспериментах с ними, мы представим наши находки и идеи, связанные с объектными отношениями, их зарождением, развитием, стадиями и определенными аномалиями. Мы хотели бы также осветить вопрос о том, каким образом эти отношения обеспечивают выживание и каким образом они служат развитию психической и соматической стороны личности.
В первый год жизни основные усилия направлены на выживание, а также на формирование и развитие адаптационных механизмов, служащих этой цели. Фрейд вновь и вновь напоминает нам, что в этот период жизни ребенок полностью беспомощен, сам по себе он выжить не может. Мать должна компенсировать и предоставить ребенку то, чего ему недостает. Мать обеспечивает все потребности ребенка, и в результате возникает дополнительное отношение, диада. В той мере, в какой в первый год жизни успевают развиться собственные способности ребенка, он достигает независимости


11 от своего окружения. Этот процесс, очевидно, происходит как в соматической, так и в психологической сфере личности младенца. В нашем исследовании будет рассмотрена преимущественно последняя сфера, мы покажем, до какой степени рост и развитие психологической стороны личности зависят от создания и последовательного развития объектных, то есть социальных, отношений, которые приобретают все большее значение.
При организации исследования и интерпретации своих открытий я опирался на ряд психоаналитических предпосылок. Однако прежде чем перейти к их подробному обсуждению, я хотел бы определить свою позицию по отношению к некоторым спорным воззрениям на психологические особенности новорожденного, в настоящее время получившие распространение в определенных психологических и психоаналитических кругах. Моя теория полностью основана на ' концепции Фрейда, представляющей новорожденного в качестве психологически недифференцированного организма, появляющегося на свет с врожденными качествами и определенными предрасположенностями. Этот организм поначалу лишен сознания, восприятия, ощущения1 и всех прочих психологических функций, как сознательных, так и бессознательных. Эту точку зрения разделяют большинство ученых, исследовавших новорожденных посредством прямого наблюдения или эксперимента. Поэтому я решил воздержаться от каких-либо гипотез, предполагающих наличие инт-рапсихических процессов у ребенка уже с момента рождения. Я рассматриваю новорожденного в качестве недифференцированного целого (это затрагивает многие ас-
'Я использую термин «перцепция» (а также «ощущение») в соответствии с определением, данным в моей статье «Диакритическая и коэ-нестетическая организации» (1945Ь). В этом же смысле данные термины, в общем и целом, понимаются психологами, которые определяют перцепцию как знание, а ощущение как элемент сознания (см.: Warren, 1935; English and English, 1958). Я разделяю мнение Фрейда, что к моменту рождения сознание еще отсутствует, а потому не может быть ни знания, ни сознательного опыта. Я не склонен рассматривать реакции на раздражения сами по себе в качестве «элементов сознания». Поскольку определенные раздражители вызывают реакцию с момента рождения (и даже раньше), в ребенке происходят некие процессы, порождающие реакции на внешние раздражители. Однако этот процесс не является психологическим, и поэтому я рассматриваю его, скорее, как процесс рецепции, по крайней мере, пока в первые недели после рождения не разовьется рудиментарное сознание.
пекты). Различные функции, структуры и даже инстинктивные влечения постепенно дифференцируются из этого целого. Дифференциация начинается в результате двух различных процессов. Вслед за Гартманном, Крисом и Лёвенштейном (1946) мы назовем один из этих процессов созреванием, а второй развитием, проведя между ними следующее разграничение.
Созревание: развертывание филогенетических данных и, следовательно, врожденных функций вида, которые проявляются в ходе эмбрионального развития или же после рождения в качестве предпосылок и обнаруживаются на более поздних стадиях жизни.
Развитие: появление форм, функций, способов поведения, возникающих в результате взаимодействия между организмом, с одной стороны, и внешней или внутренней средой с другой. Этот процесс часто называют «ростом», однако мы не станем использовать данный термин, чтобы избежать путаницы.
Из постулата о недифференцированном состоянии новорожденного вытекает, что в момент рождения Я не существует во всяком случае в общеупотребительном значении этого термина. Это особо отмечалось Фрейдом в работе «Я и Оно» (Freud, 1923). Очевидно, еще меньше права у нас говорить о наличии в момент рождения Сверх-Я или эдипова комплекса. Подобным же образом отсутствуют и символизм, и символическое мышление, а потому символические (психоаналитические) интерпретации не применимы. Символы более или менее связаны с речью, а ее на всем протяжении первого года жизни не существует. Отсутствуют также и защитные механизмы, по крайней мере в том смысле, в каком мы применяем этот термин в специальной литературе. Мы можем выявить лишь следы их прототипов, причем не столько в физиологической, сколько в психологической форме. Эти психологические прототипы служат основанием, на котором постепенно разовьется психическая структура совершенно иной природы (Freud, 1926а; Spitz, 1958,1959,1961).
Психоаналитические постулаты
Гипотезы, изложенные ниже, не претендуют на полноту и даже на последовательность, они перечисляются в соответствии с их важностью для данной книги. В тех случаях, когда определения, принятые в психоаналитической литера-


13 туре, оказываются неоднозначными, я привожу цитату из Фрейда (иногда также из других психоаналитических авторов), чтобы прояснить смысл, который я придаю тому или ином понятию. Цитаты приводятся дословно, по тексту подлинника, однако ради краткости я выпускаю порой часть фразы или целое предложение. Я также добавляю в скобках термин «влечение», хотя Standart Edition настаивает на вводящем в заблуждение термине «инстинкт»!.
1. Основные регулирующие принципы функционирования психики по Фрейду: а) принцип нирваны (принцип постоянства); б) принцип удовольствия (представляющий собой модификацию предыдущего) и в) принцип реальности.
2. Дескриптивное разделение души на сферу сознательного и бессознательного (Freud, 1912).
3. Топографический подход, то есть разделение психического аппарата на системы Без., Прсз., Сз. (бессознательное, предсознательное и сознательное) (Freud, 1915а).
4. Динамическийподход: он предполагает,что по своей сути душевные процессы проистекают из взаимодействия сил, которые «изначально относятся к природе инстинктов [инстинктивных влечений], то есть имеют органическое происхождение. Они... представлены психологически как образы или идеи с аффективным зарядом... Эмпирический анализ приводит к формулировке двух групп инстинктов
1 В Standart Edition редактор использует англизированный латинский термин «инстинкт», в то время как в оригинале у Фрейда используется немецкий термин «Treib». Редактор утверждает (Standart Edition Vо1. XIV, р. 111), что причины подобного предпочтения будут изложены в «Общем предисловии» к готовящемуся 1-му тому Standart Edition. Ожидая возможности рассмотреть аргументы редактора, мы будем пока употреблять термин «инстинктивное влечение» вместо латинского «инстинкт» по следующим соображениям: 1. Фрейд в своих трудах главным образом использует термин Treib, лишь изредка прибегая к латинскому Instinkt. 2. Термин «инстинкт» широко применяется в биологии, причем в значении, достаточно отличающемся от психоаналитического. 3. Столь же распространено употребление термина «инстинкт» и в этологии, но с иным значением, фундаментально отличающимся от психоаналитического, если не прямо противоречащим ему. 4. В результате, как подчеркивал Вельдер (1960), «понимание психоанализа в англоязычных странах было поставлено под угрозу отсутствием в английском языке слова, которое могло бы соответствовать немецкому Treib; английское слово "Instinkt", фигурируемое в большинстве переводов, несет дополнительные оттенки значения, совершенно чуждые самой идее Treib».
[инстинктивных влечений]» (Freud, 1926с). В нашем обзоре мы будем иметь в виду два влечения, либидо и агрессию, значение которых Фрейд раскрыл в своих последующих публикациях (1920,1923).
5. Экономический подход «пытается проследить чередование количеств возбуждения и достичь хотя бы относительной оценки их величины» (Freud, 1915а). «С экономической точки зрения психоанализ предполагает, что психические проявления инстинктов [инстинктивных влечений] обладают зарядом (катексисом) определенной величины энергии» (Freud, 1926с). Катексисы суть перемещаемые кванты энергии.
6. Метапсихологический подход: говоря словами Фрейда, «после того, как нам удастся описать психический процесс в его динамическом, топографическом и экономическом аспектах, мы должны подойти к нему как к мета-психологическому явлению» (1915а). Фрейд рассматривает этот подход как трехмерную развертку психического явления. Он достаточно ясно формулирует это в другом месте (1925b), называя перечисленные три точки зрения тремя осями координат психического процесса.
7. Структурный подход: в метапсихологической триаде Фрейд позднее заменил топографическую точку зрения структурной «на основании аналитического рассмотрения патологических фактов» (1925b). Структурный подход означает разделение психического аппарата на Я, Оно и Сверх-Я.
8. Генетический подход: начиная с самых ранних публикаций, Фрейд настаивал, что психические процессы подчиняются законам детерминизма. В этой связи он рассматривал данный подход как один из наиболее важных элементов психоаналитической теории, особо выделяя его в качестве такового в «Кратком очерке о психоанализе» (1924b). Генетический подход предполагает, что все психологические явления, помимо наблюдаемых в данный момент и возникающих в результате опыта, можно проследить онтогенетически вплоть до их психологического источника. С точки зрения фаз развития это приводит нас к моменту рождения, а при рассмотрении факторов созревания или врожденных факторов этот подход возвращает нас к эмбриологии и филогенезу.


15 9. Теория либидо и эрогенных зон: применение генетического подхода к сексуальному развитию приводит к открытию ключевой роли эрогенных зон. «Удовлетворение возникает из соответствующего сенсорного возбуждения этих зон» (Freud, 1905b). В процессе созревания активируются оральная, анальная и генитальная зоны, маркируя тем самым последовательные стадии развития либидо.
- Здесь мы подходим к определению инстинктивных влечений, что, однако, представляет собой весьма непростую задачу. Даже в 1924 году Фрейд отмечал: «Психоаналитическая теория либидо еще отнюдь не разработана до конца... ее отношение к общей теории инстинктов пока не прояснено, поскольку психоанализ молодая наука, вовсе не завершенная, а, напротив, находящаяся в стадии быстрого развития» (1924b). Продолжая, он определяет либидо следующим образом: «Либидо означает в психоанализе в первую очередь силу (однако количественно изменчивую и измеримую) сексуальных влечений, направленных на объект, "сексуальных" в значении, расширенном психоаналитической теорией».
- Фрейд рассматривает агрессию как второе фундаментальное влечение, действующее в душе. Агрессия менее поддается качественному определению, в целом она означает давление и направленность на объект. Агрессия обеспечивает приближение, захват, удержание, овладение, уничтожение объекта. Агрессия выражается «посредством особого органа. Этим особым органом, по-видимому, является мышечный аппарат» (Freud, 1923).
- Гипотеза Эриксона о зональных модусах (1950а) раздвигает рамки этой теории. Модус каждой зоны, ее принимающая или выталкивающая функция, является одной из детерминант особого качества парциального влечения и данной либидинозной стадии. Это качество затем распространяется на другие зоны, органы, способы поведения, приобретая функцию адаптации. Я выделил специфическое сенсорное качество произвольного и непроизвольного сокращения мускулатуры сфинктера и его роль в экономике и динамике инстинктивных влечений как основного компонента любой эрогенной зоны, который можно обнаружить лишь в нескольких других областях человеческого тела (Spitz,195 За).
10. Комплементарные ряды: эту гипотезу Фрейд впервые описал в общих чертах в «Трех очерках по теории сексуальности» (1905b), а затем применил ее при определении этиологии неврозов (1916-1917). Она предполагает, что некий эмпирический (психологический) фактор взаимодействует с наследственным фактором и таким образом вызывает нарушение. По моему мнению, эта гипотеза применима ко всем феноменам психологии человека (и животных), поскольку все психологические явления, несомненно, являются результатом взаимовлияния и взаимодействия наследственных факторов и внешних событий.
11. Адаптационный подход: эта идея была сравнительно недавно разработана и изучена Гартманном (1939), Эрик-соном (1950а) и Шпицем (1957). Не используя самого этого термина, Фрейд сформулировал соответствующую концепцию в работе «Влечения и их судьба» (1915b). Наилучшее определение дали Рапапорт и Гилл (1959): «Адаптационный подход требует, чтобы психоаналитическое объяснение любого психологического явления включало также гипотезы об отношении этого явления к окружающей среде »Ч Здесь нет возможности подробно обсудить гипотезы, лежащие в основе адаптационного подхода. Позднее я рассмотрю те из них, которые применимы к аллопластическому и аутопластическому процессам (Freud, 1924а), а также к идеям Эриксона (1950а) и моим собственным (Spitz, 1957) о роли и функциях аффектов в диадических взаимоотношениях.
НАСЛЕДСТВЕННЫЕ ФАКТОРЫ
Каждый из нас, появляясь на свет, обладает особыми качествами. Каждый из нас отличается от всех остальных, прежде всего тем, что в нем явно уже присутствует от рождения, а также тем потенциалом, который в качестве предрасположенности закладывается в зародыше. То, что
1 Я хотел бы указать, что обязан Рапапорту и Гиллу (1959) некоторыми формулировками, включенными в эту главу, в частности выделением различных подходов в психоанализе. Новые формулировки (см. также: СШ, 1963) были опубликованы этими авторами после того, как я завершил данную работу, и поэтому они не могут быть разобраны здесь детально.

17

делает новорожденного уникальным, я назову наследственным оснащением. Это оснащение состоит из трех частей:
1) наследственного оснащения, определяемого генами, хромосомами, ДНК, РНК и т. д.;
2 ) внутриутробных воздействий, имеющих место во время беременности;
3) воздействий в процессе родов.
Мы приведем по одному простому примеру для каждого из этих трех компонентов. Наследственное оснащение состоит из таких очевидных элементов, как появление нас на свет с двумя ногами и двумя глазами, но лишь одним ртом. В то же время частью наследственного оснащения являются и менее очевидные элементы, например законы и стадии созревания. Эти законы и стадии включают в себя не только прогрессивное развитие органов и их функций, но и необратимую последовательность фаз, по которым оно происходит. Это относится как к физиологии, так и к психологии, поскольку оральная фаза предшествует анальной. А та, в свою очередь, фаллической, с той же точностью, с какой молочные зубы предшествуют коренным.
Внутриутробное воздействие можно проиллюстрировать на примере сравнительно недавнего открытия, согласно которому краснуха во время беременности может нанести ущерб органам зрения плода (Swan, 1949).
И наконец, относительно возможных воздействий в процессе родов: нам, разумеется, известны тяжелые физические повреждения, которые могут быть причинены младенцу в момент родов. Другие, менее заметные травмы оказываются в поле нашего внимания благодаря ряду исследований, в частности благодаря работе Уиндла (1950), продемонстрировавшей разрушительное воздействие церебральной аноксии в процессе родов, а также благодаря исследованию Бразелтона (1962), изучавшему влияние предшествующего лечения матери на поведение ребенка.

ФАКТОРЫ ОКРУЖАЮЩЕЙ СРЕДЫ,
ИХ МАСШТАБ И СЛОЖНОСТЬ
Предметом настоящего исследования является развитие самых ранних объектных отношений, то есть отношений
между ребенком и матерью. Его можно было бы также рассматривать в качестве исследования социальных отношений, если бы только данные отношения фундаментально не отличались от всех остальных, с которыми обычно имеет дело социальная психология. Можно с полным правом задать вопрос, почему социологи пренебрегли тем фактом, что, наблюдая отношения матери и ребенка, они получили бы возможность обнаружить начало и эволюцию социальных отношений непосредственно in statu nascendi.
Одна из особенностей этих отношений заключается в том, что непосредственно на наших глазах шаг за шагом осуществляется переход от состояния чисто биологической связи, не имеющей никакой социальной нагрузки, к тому, что должно стать первыми социальными отношениями индивида. Мы оказываемся свидетелями преобразования физиологического в психическое и социальное. В биологическом состоянии (in utero) все отношения зародыша остаются чисто паразитическими, но в течение первого года жизни младенец должен пройти стадию психологического симбиоза с матерью, от которой он постепенно перейдет к следующей стадии стадии развития социальных, то есть иерархических взаимоотношений.
Столь же своеобразным и, пожалуй, уникальным аспектом отношений матери и ребенка является то, что психическая структура матери кардинальным образом отличается от структуры ее ребенка. Отношения между явно неравными партнерами может быть исключительно асимметричным, и, следовательно, неодинаковым окажется также и вклад каждого из партнеров в их взаимоотношения. Оставляя в стороне в чем-то похожие отношения человека с прирученным животным (в особенности с домашними любимцами), столь высокий уровень неравенства двух столь близко связанных и взаимозависимых индивидов нельзя больше нигде обнаружить в нашей социальной организации. Я полагаю, что первым социологом, привлекшим внимание к возможностям социологического исследования группы мать-дитя (которой он и дал имя «диада»), был Георг Зиммель (1908). Он подчеркивал, что в этих отношениях можно найти зачатки всех развиваемых впоследствии социальных отношений более высокого уровня. Однако независимо от Зиммеля, тринадцатью годами ранее Фрейд (1895) уже наметил эту линию исследования.



19

Изучая объектные отношения и их развитие, я проводил четкое разграничение между клиническим подходом к исследованию младенцев и подходом, который применяется к взрослым. Эти различия обусловлены двумя причинами: с одной стороны, структурными факторами, а с другой окружающей средой. Сразу же бросается в глаза, что рудиментарная структура личности ребенка весьма отличается от зрелой структуры его матери, но обычно мы не сразу обнаруживаем, что и окружающая ребенка среда также полностью отличается от окружающей среды взрослого.
Начнем со структуры личности. Личность взрослого представляет собой четко определенную, иерархически структурированную организацию. Она проявляется в специфических индивидуальных отношениях, особых инициативах, вступающих в ряд циклических взаимодействий с окружающей средой. С младенцем дело обстоит в точности наоборот: хотя к моменту рождения можно уже отчетливо наблюдать индивидуальные различия, по сравнению с взрослым ребенок лишен организованной личности мы не отмечаем ни личной инициативы, ни взаимодействия с окружающей средой, за исключением чисто физиологического. Иными словами, перед нами организм совершенно особой природы, младенческий организм, о котором мы и будем говорить в дальнейшем.
Второе различие между младенцем и взрослым, различие, касающееся окружающей среды, оказывается еще более впечатляющим, если рассматривать его объективно. Окружение взрослого образовано множеством чрезвычайно разнообразных факторов: разнообразием индивидов, групп и неодушевленных вещей. Эти и многие другие факторы в своей многочисленности и в разных динамических констелляциях, с различной весомостью, длительностью, значимостью, силой и т. д. вступают во взаимодействие с организованной личностью взрослого, оказывая на нее соответствующее влияние.
Для новорожденного окружающая среда сводится, так сказать, к одному-единственному человеку к матери или лицу, которое ее заменяет. Даже этот единственный человек не воспринимается новорожденным в качестве отличной от него самого существа, он просто-напросто составляет часть совокупности его потребностей и их удовлетворения. Очевидно, на первом году жизни эта ситуация постепенно изменяется. Тем не менее на протяжении всего этого периода
нормально развивающийся ребенок и его окружение образуют то, что мы вправе назвать «закрытой системой», состоящей всего из двух компонентов, а именно из матери и ребенка. Тем самым психиатрическое исследование младенчества предполагает изучение динамической схемы и устройства данной закрытой системы.
Я хотел бы уже сейчас подчеркнуть положение, к которому вернусь позднее: несмотря на все вышесказанное, мир младенца все же целиком включен в реальное окружение. Он переплетается с взаимодействующими ролями и отношениями различных лиц, составляющих семью ребенка или персонал воспитательного учреждения, в котором содержится младенец. Однако этот мир и эти силы передаются ребенку лишь человеком, удовлетворяющим его потребности, то есть матерью или няней. Поэтому на следующих страницах мы будем особенно пристально исследовать, с одной стороны, личность матери, а с другой личность младенца, их взаимодействие и влияние друг на друга.

ЛИБИДИНОЗНЫЙ ОБЪЕКТ

Поскольку эта книга посвящена развитию объектных отношений, необходимо сказать несколько слов по поводу психоаналитического понятия либидинозного объекта. В работе «Влечения и их судьба» Фрейд (1915b) определил либидинозный объект следующим образом.
«Объект инстинкта1 есть предмет, в отношении которого или посредством которого инстинкт способен достичь своей цели. Это наиболее изменчивая часть инстинкта, не связанная с ним первоначально; объект присоединяется к инстинкту позднее благодаря тому, что оказывается особенно пригодным с точки зрения возможности получить удовлетворение. Объектом необязательно должно быть нечто внешнее, им вполне может оказаться часть собственного тела субъекта. Он может измениться множество раз в ходе тех изменений, которым подвергается на протяжении своей жизни сам инстинкт; это смещение инстинкта играет чрезвычайно важную роль. Может случиться так, что один и тот же объект будет служить удовлетворению одновременно нескольких инстинктов...» [с. 122-123].
1 Детальное описание см. в приложении.

21 Согласно этому определению, либидинозный объект может меняться в течение жизни, точнее говоря, он даже обязан меняться, причем достаточно часто. Эти перемены обусловлены прогрессивным созреванием и дифференциацией инстинктивных влечений, динамическим взаимодействием между ними, структурой парциальных влечений и прочими факторами, из которых одни, например защитные механизмы Я, уже рассматривались исследователями, а другие до сих пор остаются практически незатронутыми.
Тот факт, что либидинозный объект часто (и порой быстро) изменяется, принципиально отличает его от объекта, как он рассматривается в академической психологии. В академической психологии объект (мы назовем его «предметом») сохраняет постоянство и идентичность с самим собой, он может быть описан в системе пространственно-временных координат.
Либидинозный объект представляет собой понятие совершенно иного уровня. Он не может быть описан в пространственно-временных координатах, поскольку не сохраняет постоянство и идентичность с самим собой. (Из этого утверждения мы исключаем периоды, когда не происходит существенного перераспределения квантов влечения, которыми катектирован либидинозный объект.) Следовательно, либидинозный объект в целом описывается в терминах развития, то есть с точки зрения его истории. Пространственно-временные координаты, определяющие объект академической психологии, применительно к либидинозному объекту играют лишь незначительную роль. Вместо этого либидинозный объект характеризуется терминами структуры и чередования направленных на него инстинктивных и парциальных влечений и может быть описан в этих понятиях1.
Объектные отношения представляют собой отношения между субъектом и объектом. В нашем случае субъектом является новорожденный. Как уже указывалось в самом начале, новорожденный находится в недифференцированном состоянии, и на данный момент не удалось обнаружить у новорожденных ни души, ни психических функций. В соответствии с нашим определением, в мире новорожденного отсутствуют объекты и объектные отношения. И то и другое постепенно разовьется в течение первого года жизни, к концу которого установится либидинозный объект. Я выделил три стадии этого развития, назвав их:
' Мы же вместо «инстинкт» читаем «инстинктивное влечение».
1) дообъектная, или безобъектная, стадия;
2) стадия предтечи объектов;
3) стадия собственно либидинозного объекта.
Прежде чем перейти к обсуждению этих стадий развития, я должен сначала описать в главе 2 наши методы получения и обработки данных, а также предоставить важную для нашего предмета информацию. Читатель, не интересующийся подробностями процесса получения и обработки данных, может пропустить эту главу, не нарушив последовательности изложения.




































23
ГЛАВА 2

МЕТОД






Ita, Domine, Deus meus, metior
Et quid metior, nescio.
St. Augustine
Так, Господи, мой Боже, измеряю
и сам не знаю, что измеряю.
Блаженный Августин
Как уже отмечалось, психоаналитический метод в чистом виде неприменим на довербальной стадии, поэтому для обследования наших субъектов мы прибегли к прямому наблюдению, используя средства экспериментальной психологии. Мы соблюдали требования надежности и точности, применяя тесты и методы наблюдения, стандартизированные на статистически значимом количестве детей, и исключили возможность артефактов, связанных с полом, привлекая поочередно одну неделю наблюдателей мужского пола, а другую женского. В ходе нашего исследования мы использовали лонгитюдный метод1, наблюдая детей в нашей популяции в течение достаточно длительного времени, максимально до двух-двух с половиной лет. Во время исследования ребенку с месячным интервалом предлагались тесты личности, проводились многочисленные эксперименты, и каждый ребенок проходил индивидуальное наблюдение в среднем четыре часа в неделю. Эти наблюдения протоколировались и включались в историю данного субъекта. Такая схема исследования позволила нам сочетать преимущества лонгитюдного метода с преимуществами метода поперечных
1 Для изучения первого года жизни ребенка мы определяем в качестве «лонгитюдного» период, достаточный для выявления значительных изменений в развитии личности субъекта. На первом году жизни такой период равняется, по меньшей мере, двум месяцам (предпочтительно трем).
срезов. Мы стремились охватить достаточно большое число младенцев для получения надежных и статистически достоверных выводов.
В основной части своего исследования мы не ограничивались так называемым клиническим подходом, то есть интенсивным обследованием нескольких отобранных субъектов; однако в отдельных случаях, когда этого требовала сложность возникавшей проблемы, мы подвергали отдельных индивидов как экстенсивному, так и глубинному обследованию. Подобного рода описания отдельных случаев в данной работе будут отмечены особо. В целом вместо клинического метода мы предпочли экспериментальный путь, работая с большим количеством субъектов и проводя множество замеров.
Учитывая характер исследуемой проблемы, мы установили в качестве одного из фундаментальных принципов нашего метода необходимость каждый раз обследовать всю без отбора популяцию, принадлежащую к данной среде. Эта процедура обеспечивала постоянство максимального количества факторов окружающей среды и позволяла нам в каждом отдельном случае проверять воздействие лишь одной переменной. Постоянство среды обеспечивало также максимальное сходство условий, в которых находились все субъекты данной популяции.
Мы отбирали эти популяции в различных слоях общества, отличавшихся друг от друга по столь фундаментальным характеристикам, как культурная и расовая принадлежность, социально-экономическое положение родителей и прочие факторы, упоминавшиеся в прежних публикациях.
конструкция и надежность тестов
Наиболее важными факторами, определяющими объектные отношения, являются личности матери и ребенка. Однако на объектные отношения оказывает влияние еще целый ряд факторов, например культурные, экономические и географические условия, а также историческая традиция. Подобное разнообразие требует, чтобы мы изучали объектные отношения в различных популяциях и в различном окружении, проверяя, какие феномены можно считать универсальными для всего человечества, и исследуя, в какой мере их форма и содержание претерпевают изменения за счет измен-


25


чивых факторов окружающей среды, как-то: культура, социальный уровень, местожительство. С этой целью нам требовалось установить для данных феноменов нормы, которые мы определяли по результатам предыдущего исследования, проводившегося в типичной «нормальной» среде западной культуры. Для замеров мы выбрали тест Бюлер-Хетцер, поскольку этот стандартизированный и широко применяемый тест личности и уровня развития допускает как межиндивидуальные, так и интраиндивидуальные сопоставления; состояние конкретного ребенка определяется рядом числовых показателей, и наконец, этот способ допускает измерения различных сфер личности наряду с общей оценкой. Надежность этого теста уже была подтверждена ранее как в Европе, так и в Соединенных Штатах (Herring, 1937; Hubbart, 1931; Reichenberg, 1937;Simonsen, 1947;Wolf, 1935).
Тест БюлерХетцер, известный также как Венский тест, был изобретен, стандартизирован и испытан Шарлоттой Бюлер и Хильдегард Хетцер (1932) вместе с их помощницами покойной Катериной М. Вульф и Лизелоттой Франкл (см.: Hetzer and Wolf, 1928). Предварительная стадия заключалась в 24-часовом наблюдении за шестьюдесятью девятью младенцами семи последовательных возрастов первого года жизни с целью установить репертуар среднестатистического ожидаемого поведения в каждый период времени. Тесты, созданные на основе этого репертуара, испытывались и стандартизировались путем эксперимента с двадцатью субъектами каждого возраста. Интервалы между возрастными группами первых восьми месяцев жизни равнялись одному месяцу. В последние четыре месяца первого года интервалы увеличивались до двух месяцев. Таким образом, тест для детей первого года жизни был стандартизирован путем эксперимента с двумястами двадцатью субъектами.
Как показали мои собственные наблюдения за детьми, выбор в каждой возрастной группе именно двадцати субъектов для стандартизации теста не является случайным. Определенные паттерны поведения появляются у младенцев именно по достижении данного возраста и не раньше. Граница, разделяющая отсутствие того или иного паттерна поведения и его появление, у большинства младенцев, как правило, крайне отчетлива. К примеру, до третьего месяца жизни чрезвычайно редко удается обнаружить реакцию улыбки,
однако столь же редко встречаются младенцы, у которых эта реакция не наступает на третьем, четвертом или пятом месяце. До достижения двухмесячного возраста лишь трое из наблюдавшихся нами ста сорока пяти детей проявили реакцию улыбки, между двумя и шестью месяцами она появилась у ста сорока двух из них и лишь у трех так и не обнаружилась. Мы установили, что к тому времени, когда двадцать из наблюдаемых нами субъектов приобретают определенный паттерн поведения, можно с уверенностью рассчитывать, что она появится также у подавляющего большинства наблюдаемых субъектов того же возраста. Как только число субъектов, у которых отмечается это поведение, превышало двадцать, группа, не обнаруживающая подобное поведение, стремительно уменьшалась в пределах исследуемой нами экспериментальной популяции.
Психологическое отделение Венского университета широко применяло стандартизированный тест в течение десяти лет, с 1928 по 1938 год. Он систематически применялся ко всем детям, поступавшим в Центральный детский приют города Вены. Число детей, находившихся в этом заведении в течение первого года своей жизни, варьировалось от четырехсот до пятисот ежегодно. Другими словами, за десятилетие тест прошли примерно пять тысяч детей и тем самым персонал приюта имел возможность скорректировать его недостатки.
Остается рассмотреть, какой вклад внес этот тест в психиатрические и клинические исследования. С этой целью я систематически применял его в том же самом заведении, то есть в Центральном детском приюте Вены, к находившимся там более чем ста детям. Я выяснил, что этот тест является эффективным психометрическим инструментом для клинических измерений. Особая ценность его заключается в том, что он определяет в количественных параметрах ситуацию каждого ребенка, причем как в целом, так и по отдельным аспектам личности, по отношению к средним данным для детей, принадлежащих к одной и той же среде.
С целью подтвердить пригодность этих тестов для Западного полушария мы выбрали две популяции в штате Нью-Йорк. Первую составили дети интеллектуальных работников, «белых воротничков», преимущественно специалистов,


27 воспитывавшихся в родных семьях. Они наблюдались в окружении своих близких (данные приводятся в таблице II в колонке «Родная семья»). В целом обследованию были подвергнуты восемнадцать детей, преимущественно в течение первого года жизни и далее. Эти дети содержались родителями в условиях, которые я бы назвал оптимальными, как правило, они занимали скромное, но удобное помещение. Данные по этим детям в целом совпадают с нормами теста БюлерХетцер, хотя следует отметить, что по D.Q. они несколько опережали среднюю норму, установленную для Вены.
Для наблюдения над второй популяцией, необходимой нам для получения нормативных данных, мы воспользовались услугами ведомства, отдававшего детей на воспитание, поскольку дети должны были каждые четыре недели про-ходить здесь контрольный осмотр. Мы наблюдали и протестировали двадцать три ребенка. Их происхождение было различным, но, как правило, они изначально принадлежали к низшим социальным слоям, что и следовало ожидать, раз они оказались в подобном заведении в большом городе. В течение первого года жизни эти дети стабильно обнаруживали более низкие показатели во всех возрастных группах, нежели представители первой популяции, то есть дети, растущие в родной семье. Их уровень приближался к средним данным, полученным в детской клинике в Вене, где я начинал свою работу и где был создан этот тест. Обстоятельства помешали нам довести до конца запланированное исследование этих детей. Подобные находки убедили меня, что нормы теста младенцев БюлерХетцер в качестве практического руководства и инструмента для психометрической оценки личности ребенка могут помочь мне провести собственное исследование детей как из среднего, так и из низшего социального слоя Соединенных Штатов и Западного полушария в целом.
Краткое описание тестов
Тесты позволяют ежемесячно проводить количественную оценку шести секторов личности, а именно:
1. Развитие и созревание восприятия.
2. Развитие и созревание функций тела.
3. Развитие и созревание межличностных отношений.

4. Развитие и созревание памяти и подражания.
5. Развитие и созревание умения манипулировать предметами.
6. Интеллектуальное развитие.
Количественная оценка тестов дает ряд показателей развития, на основании которых выводится уровень развития для данного периода. Иначе говоря, мы получаем поперечный срез деятельности ребенка на данной стадии развития в соотнесении с нормальным или средним развитием.

Роль и возможности тестов в нашем исследовании
Как отмечалось выше, результаты нашего теста нельзя воспринимать в качестве меры для оценки или диагностики развития отдельных детей. Когда речь идет об общей оценке личности наших субъектов, мы предпочитаем полагаться в первую очередь на длительное клиническое наблюдение и на историю каждого конкретного ребенка. Тем не менее тесты дали нам следующую дополнительную информацию.
1. Применительно к каждому конкретному ребенку результаты ежемесячного тестирования указывали нам, происходило ли его развитие и в какой мере, не было ли оно прервано, не наступил ли регресс. Другими словами, этот показатель отмечал тенденцию развития, его темп и направленность.
2. Этот показатель также выявлял асимметрии в темпе и направленности развития отдельных частей личности одного и того же ребенка.
3. Далее, тест допускает внутригрупповые и межгрупповые сопоставления большого количества детей. Подобные сопоставления выявляют характеристики, общие для всей группы или подгруппы детей.
4. Тест также дополнительно подтверждает наши клинические наблюдения.
5. Наконец, выстроенный по этим точкам график наглядно иллюстрирует наши описания.
Кроме того, тест не дает и не может дать клинической информации о наличии или отсутствии эмоций или о том, какова их природа. Тест не выявляет динамику влечения, настроения, открытость или замкнутость ребенка, его тревогу или агрессию, бодрое или сонное состояние, настороженность или вялость. Иными словами, тест не дает нам ни клинической информации, ни даже информации о поведении субъекта и мало что говорит нам об объектных отношениях ребенка. Хотя польза этих тестов несомненна, полученная с их помощью картина остается, как сказала в одной из своих лекций Анна Фрейд, двумерной: сама по себе она мало что значит, обретает важность и связь с жизнью лишь при учете клинической картины.

29

Анализ фильмов и материалов наблюдений
Мы старались обеспечить постоянную и объективную запись своих визуальных наблюдений и впечатлений, что позволило бы нам воспроизводить, сравнивать и подробно анализировать свои наблюдения одного и того же поведенческого феномена. С этой целью мы записывали поведение отдельного ребенка на кинопленку, используя процедуру, предложенную мной в 1933 году, я назвал ее экранным анализом. Суть ее сводится к изготовлению фильмов со скоростью двадцать четыре кадра в секунду, что позволяет с помощью самого обычного проектора воспроизводить в дальнейшем наши наблюдения столько раз, сколько понадобится, а также замедлять скорость до восьми кадров в секунду. Таким образом мы получаем троекратно замедленный ритм движения и смены выражений лица; другими словами, это троекратное увеличение паттерна поведения.
Каждого ребенка обязательно снимали при первоначальном наблюдении, то есть как можно раньше после его рождения, а в некоторых случаях даже на последней стадии родов. Мы также документировали на пленке любое поведение ребенка, отклонявшееся от среднестатистического поведения других детей того же уровня развития, и все проводившиеся с ним эксперименты.
Помимо фильмов история каждого ребенка включает в себя запись клинических данных, протоколы наблюдений и письменный отчет о содержании бесед с родителями ребенка или ухаживающим за ним персоналом. В большом количестве случаев история ребенка содержит также результаты тестов Роршаха и Шонди, проводившихся с матерью.
Таблица 1 иллюстрирует процедуру эксперимента.
Таблица 1 Экспериментальная процедура наблюдения за младенцами

Продолжительность наблюдения одного ребенка

4 часа в неделю

200 часов в год

Протоколы наблюдения составляют историю субъекта


Тесты

Тесты младенцев Хетцер-Вульф с месячными интервалами, показатели и графики развития


Пол наблюдателя

Еженедельная смена наблюдателей
мужчин и женщин


Исследования окружающей среды

Беседы с родителями или персоналом приюта
Тесты Роршаха и Шонди для большого числа матерей

Запись фильма со скоростью 24 кадра в секунду для дальнейшего экранного анализа. Каждого ребенка снимают

При
первом
появлении

При проявлении отклонений в поведении

Во время
эксперимента


Изучаемые популяции
1. Распределение субъектов нашего исследования представлено в таблице 2. Дети, обозначенные в колонках «Родная семья » и «Приют», уже упоминались; в этих группах мы первоначально испытывали возможности применения теста Бюлер-Хетцер в Западном полушарии.
2. Одной из наиболее важных для нас проблем была проверка некоторых широко распространенных представлений о природе «личности» новорожденного при рождении, например, утверждения Отто Ранка (1924) о травме рождения или гипотезы Уотсона (1928) о том, что эмоциональное поведение новорожденного включает в себя любовь, страх, ярость и т. п. Это мы обсудим в последующих главах.
Было подробно исследовано тридцать пять случаев родов в полугосударственном, принадлежащем университету небольшом роддоме, предназначенном для матерей со скромным материальным положением. Мы выбрали этот родильный дом, поскольку роды здесь происходили естественным образом, без применения анестезии (за исключением редких случаев, когда требовалось хирургическое вмешательство), под контролем прекрасных акушеров, которым помогали опытные сестры. Из тридцати пяти родов в двадцати пяти случаях дети были сняты на

31












Табл. 2 Общая популяция наблюдавшихся детей

Всего

256

50

60

27

393

246*

* всего 47 000 футов 16-миллиметровой пленки



Детская клиника

Несколько сот детей, наблюдавшихся
три недели

27




Индейская деревня

-
-
23
-
23
3



Акушерская помощь

-
29
6
-
35
29



Приют

62
-
2
27
91
25



Ясли

-
-
23
-
23
10



Родная семья

9
3
6
-
18
14



Кормление

185
18
-
-
203
138



Длительность наблюдения

Более 6 мес.
Не менее 3 мес.
Менее 3 мес.
Умерли
в 1-ый год
всего
Число детей, снятых на пленку









пленку через пять минут после рождения, в двух случаях мы начали съемку еще во время родов. Как правило, новорожденные возвращались вместе с матерью домой по истечении десяти дней. У меня была возможность продолжать наблюдения за двадцатью девятью из них, когда они периодически приходили в больницу.
3. Учитывая возможные разногласия в вопросе о культурных, расовых и иных факторах, влияющих на личность человека, мы хотели проверить, в какой мере подобные различия, если они действительно имеют место, могут повлиять на личность в течение первого года жизни. Мы постарались охватить в нашем исследовании детей, принадлежащих к различным расам и культурам. У нас была возможность наблюдать детей белых и чернокожих родителей, а также индейцев. Индейцев мы наблюдали в одной из деревушек в Латинской Америке, где нам удалось исследовать детей в первые три месяца жизни. Первое наблюдение проводилось, когда детей приносили в церковь крестить, мы видели их в купели. Затем мы могли навещать их в деревенском жилище. Наблюдения за этими двадцатью тремя детьми проводились в течение более краткого срока, нежели три месяца, поэтому результаты данной части исследования представляют собой поперечный срез. Наблюдавшееся нами поведение этих детей не отличалось от поведения детей той же возрастной группы из иного окружения.
4. Наконец, наш план предполагал осмотр большого количества детей в условиях, в которых удалось бы достичь максимального постоянства окружающей среды. С этой целью первоначально было выбрано два воспитательных учреждения. Мы будем называть одно из них «ясли», а второе «приют».

Описание воспитательных учреждений

Оба учреждения были во многом похожи. Они располагались за городом, в большом просторном саду. В том и в другом тщательно соблюдались гигиенические требования, младенцев с момента рождения отделяли от старших детей и содержали в специальной палате для новорожденных, куда посетителей допускали только после мытья рук и в стерилизованных халатах. В возрасте двух или трех месяцев детей переводили в палату к старшим, размещая в индивидуальных


33




боксах. В яслях эти боксы были застеклены со всех четырех сторон, в приюте с трех сторон, а один конец оставался открытым. В яслях детей с полугода переводили в палату с четырьмя или пятью кроватками; в приюте они оставались в боксе до достижения пятнадцати или восемнадцати месяцев, а то и дольше. В приюте примерно половина палаты оказывалась освещена хуже, чем другая, хотя в целом света было достаточно и там и тут; в яслях каждый ребенок располагал хорошо освещенным боксом. Ясли были более богатым заведением, но и приют был обеспечен всем необходимым, за одним исключением, о котором будет сказано ниже. В яслях стены были окрашены в светлые нейтральные тона, создававшие бодрое настроение, в то время как приют со светлыми серо-зелеными стенами и замкнутыми боксами производил безотрадное впечатление. Однако я не могу утверждать, что это не является моим личным впечатлением.
В обоих заведениях еду готовили хорошо, по всем правилам и с учетом потребностей каждого отдельного ребенка данного возраста; бутылки и все остальные предметы стерилизовали. В обоих заведениях значительный процент новорожденных вскармливался грудью, однако в яслях вскоре вводилась молочная смесь с последующим отлучением младенца от груди, в то время как в приюте большинство детей оставались на грудном вскармливании вплоть до третьего месяца жизни. В обоих заведениях и одежда детей, и обогрев помещения удовлетворяли всем требованиям.
Что касается медицинской помощи, приют, по меньшей мере, раз в день посещал главный врач и медицинский персонал, который во время обхода осматривал каждого ребенка и проверял его медицинскую карту. Ежедневные обходы совершали также ларинголог и другие специалисты. В яслях подобного ежедневного осмотра не было, педиатр этого учреждения являлся к детям по вызову.
В целом приют имел некоторое преимущество перед яслями с точки зрения поступавших туда детей. Ясли принадлежали исправительному заведению, сюда попадали преступницы, оказавшиеся на момент приговора беременными. Роды проводились в ближайшей больнице, и через несколько дней дети переводились в ясли, где и оставались в течение первого года жизни. Учитывая то, что большинство матерей были малолетними правонарушительницами, в определенной степени социально не приспособленными (часть из них слабоумными, некоторые психически ущербными), отбор детей с точки зрения наследственности и среды
оказывался негативным. В приюте подобная негативная селекция не существовала. Младенцы представляли собой самый широкий спектр нуждающихся в попечении детей большого города: часть из них происходила примерно из таких же семей, как и воспитанники яслей, но значительное количество детей поступало из социально приспособленных и вполне нормальных семей, утративших возможность содержать самих себя и ребенка.
Основное различие между яслями и приютом касается ухода за детьми. Ясли, вмещавшие одновременно от сорока до шестидесяти детей, находились под руководством старшей сестры и ее помощниц; их обязанности сводились к тому, чтобы научить матерей этих детей простым и эффективным средствам гигиены и ухода за детьми, а также к надзору за матерями и консультациями. Каждого ребенка кормила, пеленала, обслуживала в целом его родная мать. Если по каким-то причинам ребенка приходилось разлучить с матерью, ее место занимала мать другого младенца или беременная женщина, приобретавшая таким образом опыт, необходимый ей в дальнейшем для ухода за своим новорожденным. Таким образом, каждый ребенок в яслях получал полноценную заботу своей матери или в худшем случае заменяющего ее лица, причем замену подбирала опытная главная медсестра, старавшаяся найти такую женщину, которая испытывала бы симпатию именно к этому ребенку.
Каждый ребенок в яслях получал, по меньшей мере, одну игрушку, большинство одновременно располагали несколькими. Поле зрения ребенка не ограничивалось красивым пейзажем за окном: стенки кровати опускали достаточно низко, чтобы он мог через стеклянные стены заглянуть в соседние боксы. Дети постарше наблюдали за соседями с живым интересом, пытаясь как-то принять участие в событиях, происходивших за пределами их бокса, и можно было отчетливо видеть, в какой мере их внимание приковывает постоянная активность матерей, носивших своих чад по коридору, ласкавших их, кормивших, игравших с ними в боксах или болтавших друг с другом, укачивая новорожденных.
Приют, напротив, принадлежал к числу заведений, созданных для помощи детям примерно пятьдесят лет назад. Он не располагал достаточными средствами, зато размещался в просторном и удачно расположенном здании. Находившиеся здесь дети делились на две категории: с одной стороны, сюда попадали младенцы, рожденные в браке, чьи родители по той или иной причине не могли их содержать

35






и поэтому ежемесячно платили небольшую сумму приюту, а с другой стороны, здесь же были внебрачные дети, которых принимали в приют с тем условием, что их матери должны были в течение первых трех месяцев кормить еще одного ребенка наряду с собственным и помогать готовить и раздавать пищу детям старшего возраста.
Как уже упоминалось, приютом руководили старшая сестра и пять ее помощниц. В возрасте трех месяцев каждого ребенка помещали в отдельный бокс в общем помещении, в котором работали пять нянечек. Чисто математически получалось, что на каждую няню приходилось чуть больше семи детей, однако на практике это выглядело несколько иначе, поскольку те же нянечки должны были наблюдать за приготовлением пищи для младенцев, организовывать доставку пищи и распределять ее; им же приходилось мыть и перепеленывать младенцев. Иногда приходилось также использовать держатели для бутылок, а на время кормления или взвешивания детей, по меньшей мере, одна нянечка должна была полностью посвятить себя этому занятию. В результате каждому ребенку доставалась в лучшем случае одна десятая времени нянечки, то есть одна десятая чего-то напоминающего материнскую заботу, попросту говоря, одна десятая матери. Когда я впервые вошел в приют, я не увидел здесь ни единой игрушки. Возможно, в результате моей деятельности и деятельности моих помощников через несколько месяцев стало появляться все больше игрушек, и к тому времени, когда я покидал приют, игрушки были уже почти у половины малышей.
Еще одним важным фактором в воспитании приютских детей являлось ограниченное поле зрения. Приют остается угрюмым и пустынным, за исключением лишь часов кормления, когда нянечки и помогающие им кормилицы приходят ухаживать за детьми. Следует упомянуть также практику, свойственную как этому приюту, так и многим другим сиротским заведениям и детским больницам: чтобы малыши вели себя спокойнее, няни завешивают изножье кровати и обе ее стороны одеялами или простынями, отгораживая ребенка от мира и других таких же колыбелек, оставляя его в совершенно изолированной клетушке, в которой ему виден один только потолок. В результате младенцы остаются на много месяцев лежать на спине, а в их матрасах образуется вмятина, мешающая им повернуться со спины на бок в возрасте шести или семи месяцев, когда это начинают делать нормальные дети.





Часть 2
УСТАНОВЛЕНИЕ
ЛИБИДИНОЗНОГО
ОБЪЕКТА


















37


















ГЛАВА 5
БЕЗОБЪЕКТНАЯ СТАДИЯ
В главе 1 я определил психоаналитическое понятие либидинозного объекта и указал, что в мире новорожденного не существует ни объекта, ни объектных отношений. Эту первую стадию я назвал дообъектной, или безобъектной. Данная глава, как и следующая за ней, посвящена проблемам этой наиболее ранней стадии. Я собираюсь сосредоточить внимание на ответных реакциях младенца и представить некоторые рассуждения о природе восприятия младенца и его роли в психоаналитической теории.
Безобъектная стадия более или менее совпадает с фазой первичного нарциссизма. Гартманн (1939) говорит об этой стадии как недифференцированной1, я же предпочитаю называть ее стадией недифференциации, поскольку восприятие младенца, его активность и функционирование недостаточно организованы по группам, за исключением некоторых необходимых для выживания сфер, таких, как восприятие пищи и метаболизм, циркуляция, функции дыхания и т. п.
1 Концепция Гартманна о фазе недифференцированности подразумевает отсутствие в личности новорожденного дифференциации между Я и Оно, сознательным и бессознательным. Внутри этой недифференцированной личности постепенно происходит разделение на сознательное и бессознательное, Я и Оно. Таким образом, концепция Гартманна в целом отвечает данным, которые мы обнаруживаем в психоаналитической теории и практике; она представляет собой описательную концепцию.
Моя концепция недифференциации, включающая также постулаты Гартманна, шире, поскольку она включает также описание и непсихоаналитические аспекты наблюдения, такие, как нейромышечный, физиологический, поведенческий, например восприятие и действие. На данной стадии недифференциации не существует отчетливого разграничения между психическим и соматическим, внутренним и внешним, влечением и объектом, «Я» и «не-Я» и даже между отдельными участками тела.

39




На этой стадии новорожденный не способен отличить одну «вещь» от другой, он не может отличить (внешний) предмет от своего тела и не воспринимает окружающую среду как нечто отдельное от него самого. Следовательно, он воспринимает утоляющую его потребности и предоставляющую пищу грудь тоже как часть себя самого1. Более того, внутри себя младенец также еще не является дифференцированным и организованным, даже в таких основных аспектах, как отношения между определенными нервными центрами, с одной стороны, и исполняющими их команды мышечными органами с другой; лишь привилегированные отдельные области выделяются в качестве функциональных единиц (Tilney and Kubie, 1931).
Ряд наблюдений, в том числе наши, подтверждают, что аппарат восприятия новорожденного отгорожен от внешнего мира исключительно высоким барьером чувствительности. Этот барьер защищает младенца в первые недели, месяцы жизни от восприятия стимулов внешнего мира. Следовательно, мы вправе утверждать, что внешний мир практически не существует для новорожденного в первые дни его жизни полностью, а в течение примерно первого месяца жизни отчасти, по убывающей. В этот период все восприятие проходит через интероцептивную и проприоцептивную системы, реакция младенца возникает в ответ на восприятие потребностей, о которых сообщают эти системы. Раздражения, приходящие извне, воспринимаются только тогда, когда уровень их интенсивности превосходит уровень барьера чувствительности. В таком случае они преодолевают барьер чувствительности, нарушая баланс новорожденного, и он яростно выражает свое неудовольствие. Реакция неудовольствия наблюдается с момента рождения.
Тем не менее я хотел бы со всей категоричностью подчеркнуть, что не разделяю гипотезы некоторых авторов о том, что еще не родившийся младенец выражает свое неудовольствие уже in utero. У нас нет никакой возможности выяснить, что именно «выражает» поведение зародыша. Столь же неприемлемыми кажутся мне и рассуждения о чувственном восприятии ребенка во время родов или о психической активности новорожденного и мышлении в первые
1 «Грудной ребенок еще не отличает своего Я от внешнего мира, источника обрушивающихся на него впечатлений» (Freud, 1930, с. 66-67).

недели или месяцы после рождения. Подобные рассуждения вполне достойны утверждений авторитетов прошлых столетий, согласно которым «плач новорожденного» выражает его ужас при первой встрече с нашим несчастным миром. Все эти наивные построения делают честь фантазии своих создателей, но их невозможно ни доказать, ни опровергнуть. Говоря словами Фрейда: «Неведение есть неведение; из него еще не проистекает право верить во что бы то ни было» (1927).
Примитивные прототипы аффективных реакций
Я не склонен также следовать интерпретациям, сформулированным на более «научном» языке и связанным с травмой рождения как первого проявления тревоги и главной детерминанты индивидуальной судьбы человека (например, Rank, 1924). На этой идее «травмы» была выстроена целая психологическая доктрина, ее роль совершенно непропорционально преувеличивали, превратив «травму рождения» в злодея, повинного во всех последующих расстройствах психики.
Фрейд с характерной для него научной осторожностью подчеркивает, что в момент рождения сознание еще не присутствует, так называемая травма рождения не сохраняется в памяти, а потому «риск, связанный с рождением, еще не имеет психического содержания» (Freud, 1926а).
Ввиду постоянного возобновления этой дискуссии, я решил провести ряд прямых наблюдений, с тем чтобы получить объективные и наиболее подробные протоколы поведения младенца в момент рождения. С этой целью я присутствовал и вел тщательную запись во время тридцати пяти родов, проводившихся без применения анестезии или успокоительных. В двадцати девяти случаях поведение ребенка было снято на пленку в момент рождения или непосредственно после него. Мы продолжали наблюдать новорожденных в последующие две недели, повторно снимая на пленку их поведение при кормлении, а также их реакции на ряд стандартизированных стимулов.
Эти записи показывают, что реакцию младенца на собственное рождение едва ли можно назвать травматической. При нормальных родах а таковых подавляющее большинство реакция младенца оказывается крайне быстрой, она

41
длится всего несколько секунд, и ее вовсе нельзя назвать бурной. Сразу после рождения младенец обнаруживает временную затрудненность дыхания и проявления негативно окрашенного возбуждения. Если младенца предоставить самому себе, эти признаки исчезнут буквально в течение нескольких секунд, уступив место полному покою. Так называемая травма рождения, о которой столько говорили неверные интерпретаторы Фрейда, отличается кратковременностью и малой выразительностью. Мы наблюдаем лишь краткую фазу возбуждения с проявлениями неудовольствия (см. Spitz, 1947а)1. Для сравнения: введение нитрата серебра в глаз новорожденного (непосредственно после перерезания пуповины) вызывает гораздо более бурную и длительную реакцию неудовольствия, которая может продолжаться до полминуты.
Эти наблюдения также показывают, что в течение первых часов и даже дней жизни можно обнаружить лишь одно проявление чего-то отдаленно напоминающего эмоцию. Это проявление представляет собой состояние негативно окрашейного возбуждения. Оно возникает, если новорожденный <1 подвергается воздействию стимулов, достаточно сильных, чтобы преодолеть его высокий барьер чувствительности (например, пошлепывание, упоминавшееся ранее в сноске). Возбуждение такого рода воспринимается как неприятное и в старшем возрасте. Простоты ради мы будет использовать термин «неудовольствие» также и при описании негативного возбуждения младенца. Однако противоположность проявлениям неудовольствия у новорожденного составляют отнюдь не проявления удовольствия, которые вовсе не наблюдаются в этом возрасте. Противоположность проявлениям неудовольствия у младенца составляет покой. Негативное возбуждение младенца в ответ на излишнюю стимуляцию следует рассматривать как процесс разрядки в соответствии с описанием Фрейда (1895). В качестве такового это возбуждение является специфически психологическим процессом, оно демонстрирует действие принципа нирваны, согласно
' Разнообразные звуки, издаваемые младенцем при рождении, можно лишь отчасти отнести на счет механических причин, таким, как возникновение самостоятельного дыхания, и еще в меньшей степени они служат выражению неудовольствия. Главным образом эти звуки результат добросовестных усилий акушера и повитухи ускорить начало самостоятельного дыхания путем легкого похлопывания младенца по попке.
которому возбуждение удерживается на постоянном уровне, а любое напряжение, превышающее этот уровень, должно получить немедленную разрядку. Из этого развивается, постепенно обретая форму, психологическое функционирование. Однажды установившись, психологическая функция в течение какого-то времени подчиняется принципу удовольствия-неудовольствия до тех пор, пока принцип удовольствия не уступит место (хотя и не полностью) регулирующим механизмам принципа реальности.
Важно отметить, что в самом начале организм и физиологически, и психологически работает по принципу бинарной системы с «исключенным третьим» (закон противоречия), по одному из так называемых «трех законов мышления» (Baldwin, 1940). У нас есть достаточно причин, чтобы задаться вопросом: не оказывают ли физиологические основания, на которых в дальнейшем строятся психические функции и в конечном счете процессы мышления, малоизученное пока, но значительное и длительное воздействие? Не могут ли они повлиять также на структуру логических законов?
Перейдем теперь к исследованию реакций новорожденного с точки зрения восприятия и поведения.
Примитивные когнитивные реакции
Прежде всего следует задать вопрос, каким образом новорожденный может воспринимать внешние стимулы, необходимые для его функционирования. Чтобы ответить на этот вопрос хотя бы предположительно, мы должны сначала сказать несколько слов о природе восприятия. В противном случае трудно будет понять, каким образом вообще можно рассуждать о восприятии у новорожденного, пусть даже на основании данных, полученных нами на сегодняшний день средствами экспериментальной физиологии и экспериментальной психологии, не говоря уже о попытках сформулировать эти рассуждения с точки зрения концепции Фрейда об устройстве психического аппарата. Я не могу здесь вступать в дискуссию относительно множества проблем, возникающих при любом подходе к этой обширнейшей теме. Точно так же я не стану даже пытаться рассмотреть огромное количество сравнительно недавних экспериментов, посвященных восприятию (этим, в частности, занимались Георг Кляйн, Э. фон Хольст, В. Розенблит, Зелиг Хехт, Райли Гарднер и


43 многие другие), тем более что ни один из этих опытов не был посвящен детям, не говоря уж о новорожденных.
Я совершенно сознательно ограничиваюсь здесь обсуждением исследований М. фон Зендена (1932), во многих отношениях совпадающих с данными, полученными Ризе-ном (1947) в опытах с шимпанзе: оба ученых открыли огромные области восприятия, на которые прежде никто не обращал внимания.
Фон Зенден обследовал шестьдесят трех субъектов, появившихся на свет слепыми и подвергшихся операции по удалению врожденной катаракты в возрасте от трех до сорока трех лет. Фон Зенден сообщает, что их реакция на полученное «благо», то есть на внезапно возвращенный дар зрения, оказалась, мягко говоря, неожиданной. Ни один из пациентов не воспринял свое приобретение как благо. Выяснилось, что, несмотря на то, что они имели зрение, видеть они не могли. Их буквально приходилось учить пользоваться зрением; это требовало длительного, тщательного, добросовестного и тяжкого труда, который причинял больным огромные душевные страдания. Говоря о длительном процессе, мы имеем в виду месяцы и годы, причем многие из них так и не научились видеть, а некоторые даже выражали желание вновь ослепнуть. Что означают эти открытия? Во-первых, они показывают, что данные пациенты научились строить свою жизнь без помощи зрения. Их отношения с окружающей средой, как неодушевленной, так и одушевленной, устанавливались с помощью доступных органов чувств, таких, как осязание, слух, обоняние и другие, менее нам известные. Используя эти невизуальные сенсорные модальности, слепые приобрели достаточный код значимых чувственных перцептов, то есть значимых знаков и сигналов. Эти сигналы и знаки были в дальнейшем соотнесены между собой, образовав сложную сеть мнемических следов и составив присущий этим пациентам «образ» мира. С помощью этого «образа» они могли ориентироваться, осуществлять процессы мышления, обходить препятствия, общаться и передавать сообщения.
Слепорожденные не могли ни регулировать, ни контролировать внезапно обрушившийся на них массивный поток бесчисленных визуальных стимулов, не могли они и преобразовать его в значимый код. Напротив, визуальные знаки оказались совершенно бессмысленными, они нарушили
функционирование существовавшего значимого кода сигналов, который до тех пор составлял мир этих пациентов; пользуясь терминологией теории коммуникации, эти непонятные визуальные стимулы воспринимались как сбивающий с толку невыносимый «шум».
Опыт «восприятия » слепорожденных, которым удалось вернуть зрение во взрослом или отроческом возрасте, можно mutatis mutandis применить к новорожденному и даже к первым шести месяцам жизни ребенка. Разумеется, между этими двумя категориями субъектов существует фундаментальное различие. Образ мира перенесшего операцию слепорожденного представляет собой уже сложившуюся организованную систему сигналов, полученных от всех остальных органов чувств, за исключением зрения. После операции по удалению катаракты в эту систему взаимосвязей вторгается, повреждая ее, поток чуждых, никогда прежде не испытывавшихся, лишенных значения визуальных стимулов. Несчастный пациент сталкивается с непосильной задачей реорганизации всего процесса мышления. Его умственные и эмоциональные способности страшно перегружены, потому он и чувствует себя беспомощным, сбитым с толку.
Новорожденный, напротив, вообще не располагает какой-либо картиной мира, нет таких стимулов от какого-либо из органов чувств, которые он мог бы признать в качестве сигнала; даже когда он достигает возраста шести месяцев, лишь очень немногие сигналы устанавливаются и обретают стабильность в качестве мнемических следов. Следовательно, стимулы, воздействующие на органы восприятия младенца, будь то зрение или любое другое чувство, оказываются ему абсолютно чуждыми. Любой стимул подлежит сначала преобразованию в значимый опыт, и только после этого он может превратиться в сигнал, к которому постепенно будут добавляться другие сигналы, складываясь в последовательную картину окружающего ребенка мира.
Ряд условий позволяет новорожденному осуществить столь сложную задачу.
1. Прежде всего надо назвать барьер восприятия он защищает ребенка от большинства раздражителей, которым обычно подвергаемся все мы. Эта защита состоит из нескольких моментов. Во-первых, на момент рождения рецепторные пункты еще не получили энергию (Spitz, 1955b, 1957). Во-вторых, большую часть дня ребе-

45



нок проводит во сне или дремоте (Buhler, 1928). И наконец, процесс освоения поступающих стимулов развивается постепенно в течение многих месяцев в прямом соответствии с созревающей способностью младенца к произвольным действиям.
2. Второй фактор вытекает из предыдущего: в результате подобной фильтрации процесс наделения стимулов значением также является постепенным.
3. Третьим фактором становится особая окружающая среда, мир в себе, который мать создает вокруг младенца и который она же распространяет в разных направлениях. Прежде всего, мать непосредственно физически защищает ребенка от перегрузки любого рода раздражителями. Многое в нашей практике воспитания детей колыбель, кроватка, тепло, пеленание и прочее служит защите его от внешних раздражителей.
4. Мать помогает ребенку справляться с внешними стимулами, предоставляя ему разрядку напряжения. Она кормит ребенка, как только он проголодается, меняет пеленки, когда он мокрый, укрывает его от холода, тем самым приспосабливая все условия для его удобства и смягчая неприятное напряжение.
5. Наиболее важный фактор, наделяющий ребенка способностью постепенно выстраивать последовательную идеаторную картину мира, проистекает из взаимопонимания матери и ребенка. Эту часть объектных отношений я назвал «диалогом» (Spitz:2,1963b). Диалог представляет собой цикл из последовательности действие-реакциядействие в отношениях матери и ребенка. Эта крайне специфическая форма взаимодействия создает для ребенка его неповторимый особый мир со специфическим эмоциональным климатом. Именно этот цикл действиереакция-действие позволяет ребенку постепенно преобразовать бессодержательные стимулы в значимые сигналы.
В полном соответствии с открытиями фон Зендена мы особо выделяем роль объектных отношений в возникновении аффектов и организованного восприятия. Данные, полученные Зенденом, свидетельствуют, что восприятию необходимо учиться, координировать его и синтезировать, проходя через бесчисленные и мощные приливы, тихие заводи и быстрины объектных отношений.
Таким образом, мы не склонны говорить о восприятии младенца до тех пор, пока раздражители, которые воспринимаются органами чувств и передаются в центральную первичную систему, не приобрели значения благодаря собственному опыту младенца. Это, однако, не означает, что до тех пор, пока не «наладится» восприятие, не могут откладываться и следы памяти.
нейрофизиологические предпосылки поведения
Тем не менее уже в самый ранний послеродовой период младенец обнаруживает целый ряд проявлений, напоминающих поступки и реакции, причем некоторые из них отличаются достаточной сложностью и структурированностью. Они, по-видимому, являются врожденными реакциями, как и паттерны поведения, связанные с «коренным рефлексом ». Этот рефлекс охватывает последовательность направленных движений, которые сводятся к поиску соска и завершаются сосанием и глотанием, так что вся в целом последовательность образует легко выделяемый и достаточно сложный комплекс поведения. В этот комплекс поведения следует также включить прессор движений рук и ног, поскольку они, очевидно, связаны степенью наполнения желудка. Другие подобные паттерны менее очевидны. Они изучаются в настоящее время.
Каким образом новорожденный «воспринимает» раздражители, которые становятся пусковым механизмом подобных паттернов поведения? Некоторые пути восприятия, вызывающие эти реакции, кажутся встроенными, то есть врожденными, как было продемонстрировано исследованиями Тилни и Куби (1931).
По моему мнению, однако, основная часть задействованных в этом процессе путей принадлежит к системе «ощущения», которая фундаментально отличается от хорошо знакомой нам системы восприятия, функционирующей в более позднем возрасте. Природу этих двух систем и различия между ними я обсуждал в другом месте (Spitz, 1945b), назвав ту, что присутствует от рождения, коэнестетической организацией. В данном случае ощущение является экстенсивным, преимущественно кишечным, с центром в автономной нервной системе; оно проявляется в форме эмоций. Поэтому я бы назвал данную форму «восприятия», столь фундаментально отличающуюся от чувственного восприя-


47


тия, рецепцией1. Это событие происходит в рамках бинарной системы по принципу «все или ничего».
Данной системе противостоит более позднее развитие того, что я назвал диакритической организацией, в которой восприятие осуществляется через периферические органы чувств и является при этом локализованным, ограниченным и интенсивным; центр его располагается в коре головного мозга, оно проявляется в процессах познания, в том числе и в сознательных процессах мышления.
Обсуждая множество аспектов психической организации на коэнестетическом уровне (1955b, мы подчеркивали, что уже при рождении кишечная активность сопровождается некоторыми периферическими сенсорными ощущениями, например, на поверхности кожи. Более того, у ребенка, по-видимому, от рождения имеются определенные зоны и органы чувств, которые я считаю переходными, то есть посредниками между периферическими сенсорными органами и кишечником, между внутренним и внешним. В качестве одной из таких зон я описывал оральную область, которая простирается в одном направлении до глотки, мягкого нёба, языка и внутренней стороны щек, а снаружи охватывает губы, подбородок, нос и внешнюю поверхность щеки одним словом, «рыльце» (см. также Rangell,1954). Переход здесь обозначен даже анатомически последовательным изменением в оболочках этих органов от кутиса до слизистой. Другой подобного рода переходный орган располагается во внутреннем ухе.
Следует отметить, что все эти переходные органы, осуществляющие посредничество между внутренней рецепцией и внешней, обладают также важными функциями в обеспечивающем выживание процессе поглощения пищи; говоря словами Фрейда, они имеют анаклитическую функцию. Благодаря этому они оказываются пригодными для того, чтобы образовать мост между коэнестетической рецепцией и диакритической перцепцией.
В то же время нам следует помнить и то, что, как бы ни отличались друг от друга коэнестетическая и диакритическая организации, обе они находятся в одном и том же организме. В главе 7 мы покажем, что, сколько бы ни заглушалась коэнестетическая организация в сознании западного человека, она скрытно продолжает действовать; более того, она играет едва ли не определяющую роль в наших эмоциях,
' См. главу 1, сноску 1.
нашем мышлении и наших поступках, хотя мы и пытаемся сохранить в тайне само ее существование.
Все это знакомо психоаналитически образованному читателю. В конце концов, мы привыкли думать о свойствах коэнестетической организации в терминах бессознательного. Однако если говорить о развитии, роль этой организации в экономике «личности» является очевидной в силу двух причин.
1. Как уже указывалось, диакритическая организация развивается из коэнестетической. В ней сохраняются не только следы такого происхождения: каналы, соединяющие две организации, никогда не будут полностью перекрыты, даже в неврологическом отношении.
2. Коэнестетическая организация продолжает функционировать на всем протяжении жизни, и при этом можно отметить, что она достаточно эффективна в качестве источника самой жизни, хотя наша западная культура и наложила печать молчания на все ее проявления. В экстремальных ситуациях, при стрессе архаические силы срывают эту печать и вырываются на волю с устрашающей яростью, поскольку они не подвластны рациональному контролю сознания. Тогда мы сталкиваемся с более или менее хаотичной и взрывной разрядкой первичных эмоций, со злокачественным психосоматическим заболеванием или с некоторыми формами психотических расстройств. Если мы упоминаем мимоходом об ужасающем зрелище обнаженных эмоций взрослого человека, то лишь затем, чтобы показать читателю, до какой степени «нормальные» проявления аффекта у новорожденных вовсе не являются столь пустячными, как мы привыкли думать. Мы считаем их незначительными, поскольку сам младенец так мал и бессилен, а потому эти проявления не могут быть столь резкими и броскими, как у взрослых. Мы пришли к заключению, что нормальный младенец устроен таким образом и с ним все «в порядке».
Это так. Но следует помнить и обо всех последствиях такой «нормы». Нам следует помнить, что не только аффекты у младенца являются хаотичными и недифференцированными, но и «перцепция», что диакритическая перцепция отсутствует вовсе, что новорожденный не способен отличить одну вещь от другой, не говоря уже о выборе либидинозного объекта, и что он реагирует в первую очередь на интероцептивные раздражители. Примерно на восьмой день жизни возникает определенная специфика реакций; очевидно

49




должно пройти еще некоторое время прежде, чем может начаться обучение.
Изменение поведения в результате опыта
К концу первой недели жизни ребенок начинает реагировать на определенные сигналы. Появляются первые признаки целенаправленного поведения, то есть активности, сопровождающей психические процессы и протекающей по типу условного рефлекса.
В самом начале эти сигналы стимулируют глубокую чувствительность. Первым из таких сигналов, вызывающим реакцию, является нарушение равновесия. Если, начиная с восьмого дня, вынуть естественно вскармливаемого ребенка и положить его на одну руку в позе кормления (то есть в горизонтальном положении), младенец повернет голову в сторону груди человека, который его держит, будь то мужчина или женщина (Buhler, 1928). И наоборот, если того же ребенка поднять из колыбельки в вертикальном положении, он не поворачивает голову (рис. 1)1.

Рис. 1. Реакция новорожденного на позу кормления
В течение последующих восьми недель распознавание подобных стимулов и реакция на них становятся все более специфическими. Фолькельт (1929), Рипин и Хетцер (1930) подробно изучили последовательные стадии восприятия этих сигналов в первые два месяца жизни. За их исследованиями
1 Мид и Макгрегор (1951) сообщают, что балийцы кормят своих младенцев в вертикальном положении. Можно предположить, что реакция на нарушение равновесия у балийского малыша будет полностью противоположной той, что мы наблюдаем у западных младенцев.
последовала работа Рубинова и Франкла (1934). В ряде экспериментов эти исследователи продемонстрировали шаги, приводящие в конечном счете к распознаванию пищевого объекта. Рубинов и Франкл показали, что вплоть до начала второго месяца жизни ребенок распознает сигнал пищи только тогда, когда он голоден. В сущности, он даже не узнает молоко как таковое или бутылочку, соску, грудь и т. д. Он «узнает», если можно так выразиться, сосок, когда тот оказывается у него во рту, и в ответ на этот стимул, как правило, начинает сосать. Однако даже эта элементарная форма перцепции требует соблюдения определенных условий. Если ребенок озабочен чем-то другим1, например, если он начал кричать из-за того, что его потребность в пище не была немедленно удовлетворена, то он не отреагирует немедленно на сосок, даже если тот окажется у него во рту, а по-прежнему будет кричать. Требуется продолжительная оральная стимуляция, чтобы заставить ребенка вновь направить внимание на ту самую пищу, из-за отсутствия которой он кричал и которая все это время была вполне для него доступна. То есть, если обобщить, мы имеем здесь дело с двумя поведенческими последовательностями.
1. В этот период ребенок распознает сигнал пищи, только когда голоден.
2. Когда он начинает кричать, требуя пищи, он не распознает сосок у себя во рту и продолжает кричать (рис. 2).

Рис. 2. Младенец не воспринимает сосок во рту, когда кричит от голода
1 См. замечательное обсуждение Эскалоны (1962) того, в какой степени состояние ребенка влияет на его чувствительность, и необходимости учета этого важного фактора при проведении и интерпретации результатов экспериментального исследования младенцев.

51 Что общего между этими двумя паттернами поведения? Хотя обе ситуации кажутся весьма разными, они вызваны одной причиной. Чтобы ребенок данного возраста (между второй и шестой неделями жизни) мог воспринять внешний стимул, требуется одновременное воздействие двух факторов. Первым фактором является сам внешний раздражитель, именно тот, который ребенок уже научился ассоциировать с ожидаемым удовлетворением потребности; второй стимул проприоцептивной природы это потребность в пище, чувство голода, испытываемое младенцем.
Чтобы младенец «заметил» сосок, необходимо поместить его в рот ребенку, но одного этого недостаточно. Доказательство этой гипотезы дает нам второй эксперимент, в котором проприоцептивная система младенца наполнена ощущением неудовольствия, и в результате ребенок оказывается не в состоянии воспринять удовлетворяющий его потребность стимул внутри своего рта.
В этом возрасте ребенок сможет воспринять стимул «соска во рту », если будут выполнены следующие два условия: 1) проприоцептивный аппарат не инактивирован, не «затоплен» массивным напряжением неудовольствия и 2) ребенок голоден и тем самым его аппарат подготовлен к внешней перцепции. Второй опыт невосприятие соска во рту, когда ребенок кричит от голода, демонстрирует действие принципа нирваны; как только неудовольствие (напряжение) возрастает, оно должно быть снято путем разрядки (моторной, голосовой и т. д.). До тех пор пока напряжение сохраняется, внешняя перцепция не функционирует. Для восприятия необходимо прекращение как неудовольствия, так и разрядки; иными словами, действие самовозобновляющегося принципа нирваны должно быть прервано натиском извне. Только когда это произойдет, сможет возобновиться внешняя перцепция, и будет воспринят стимул удовлетворения потребности. Превосходная иллюстрация неумолимого действия принципа нирваны была получена много лет назад в эксперименте Вольфганга Кёлера (1925). Собаке предложили кусок мяса, от которого ее отделяла длинная и высокая проволочная ограда с проходом в обоих концах. В нормальной ситуации собака прекрасно справлялась с этой проблемой, просто обегая изгородь и хватая мясо, но если она проводила несколько дней без пищи, то уже не в силах была удалиться от столь близко расположенной к ней добычи. Она отбегала от мяса с тем, чтобы обогнуть изгородь, и торопливо возвращалась, повинуясь необходимости оста-
ваться рядом с лакомым кусочком, этот конфликт приводил пса в изнеможение после отчаянных и бесплодных попыток вскарабкаться на изгородь.
Неспособность младенца воспринимать окружающую среду сохраняется на протяжении нескольких недель. К началу второго месяца приближающийся к младенцу человек начинает занимать особое место среди окружающих его «вещей». Если подойти к голодному, плачущему ребенку в часы кормления, он притихнет, откроет рот или начнет делать сосательные движения. Никакая другая «вещь», за исключением непосредственного осязания пищи во рту, не вызывает в этом возрасте подобной реакции. Однако эта реакция возникает только в часы кормления, когда ребенок испытывает голод. Что касается перцепции, на втором месяце жизни младенец реагирует на внешний стимул только тогда, когда он совпадает с интероцептивным восприятием голода. На данной стадии восприятие окружающего мира основано на напряжении, порождаемом неудовлетворенным влечением.

Рис. 3. Двухмесячный младенец следит глазами за перемещениями лица взрослого
Двумя или тремя неделями позже мы отмечаем дальнейший прогресс: когда ребенок замечает лицо человека, он сосредоточенно начинает следить за его перемещениями (рис. 3). В этом возрасте никакая другая «вещь» не вызывает у младенца такого поведения. Гезелл и Илг (1937) поясняют, что это происходит от того, что человеческое лицо предстает перед младенцем в бесчисленных ситуациях ожидания: в сущности, на первом месяце жизни лицо возникает в поле зрения младенца всякий раз, когда какая-то из его потребностей получает удовлетворение. Таким образом, человеческое лицо начинает ассоциироваться с облегчением при избавлении от неудовольствия и с ощущением удовольствия.


53







В нашем исследовании мы смогли добавить существенный элемент к рассуждениям Гезелла. Мы отметили, что в подавляющем большинстве случаев естественно вскармливаемый ребенок не отводит глаз от лица матери на протяжении всего кормления, пока не засыпает у груди (рис. 4); у детей, вскармливаемых искусственно, это явление не бывает ни устойчивым, ни надежно фиксируемым.
Рис. 4. Во время кормления естественно вскармливаемый ребенок неподвижно устремляет взор на лицо матери

Очевидно, кормление это не единственное действие матери, во время которого ребенок может вглядываться в ее лицо. Мы редко задумываемся о том, что, какую бы помощь мы ни оказывали ребенку, поднимая его, подмывая, перепеленывая и т. д., он неизменно видит наше лицо анфас, мы сами фиксируем на младенце свой взгляд, двигаем головой и, как правило, что-то приговариваем. В результате именно лицо становится тем визуальным раздражителем, с которым ребенок чаще всего сталкивается в первые месяцы жизни. В первые шесть недель жизни мнемическии след человеческого лица откладывается в памяти младенца в качестве первого сигнала о присутствии того, кто удовлетворяет его потребности, и отныне ребенок будет следить
глазами за всеми перемещениями этого сигнала.








ГЛАВА 4

КОЛЫБЕЛЬ ВОСПРИЯТИЯ

Для Я восприятие играет такую же роль,
какая в Оно принадлежит влечению.
Фрейд (1923)
В главе 3 я описал экспериментальный подход к проблеме развития восприятия. Используя объективные данные, такие, как прямое наблюдение за поведением детей, эксперименты и нейрофизиологические данные, мы смогли шаг за шагом проследить прогресс младенца в области распознавания и узнавания перцепта. Стало очевидным, что удовлетворение потребности (то есть переживания удовольствия-неудовольствия) играет важнейшую роль в распознавании этого первого перцепта.
Генетический подход является ведущим методологическим принципом данного исследования, поэтому теперь мы вернемся к периоду, который, по моему мнению, предшествует событиям, описанным в предыдущей главе. В этот период в существовании младенца, безусловно, доминирует коэнес-тетическая система. Это возраст глубочайшей недифферен-цированности, когда аффект и перцепт, так сказать, еще неразделимы. Однако здесь экспериментальный метод не может адекватно служить нашим задачам, и мы вынуждены прибегнуть к реконструктивному методу, надеясь, что будущие наблюдатели решатся систематически исследовать ситуацию и условия, присутствующие в начале жизни человека, поскольку, если бы удалось получить подобные данные, мы бы достигли гораздо лучшего понимания той роли, которую аффекты будут играть в перцепции на более поздних стадиях. В целом я не склонен поощрять применение реконструктивного интроспективного метода интерпретации при изучении поведения субъектов, еще не обретших речи, а потому неспособных сообщить какие-либо данные, подтвер-








55



ждающие или опровергающие наши выводы. Имея дело с еще не говорящим младенцем, мы можем прибегнуть к прямому наблюдению или к эксперименту, но ни тем, ни другим способом нельзя получить достаточно информации от новорожденного, поскольку его поведение остается случайным, неструктурированным, а реакции неустойчивы.
Поэтому мы выбрали довольно сложную процедуру. Во-первых, мы помещаем себя в субъективную ситуацию младенца и пытаемся предугадать, что и как он воспринимает. Затем мы соотносим эти предположения с доступными нам данными наблюдения и данными нейрофизиологии. Во-вторых, мы изучаем свои построения в свете определенных регрессивных феноменов у взрослых, в частности тех, которые периодически наблюдаются при засыпании и пробуждении, во сне и в психозе. Наконец, наблюдения, подобные проведенным фон Зенденом (1932) над слепорожденными, перенесшими операцию, внесут свой вклад в наше понимание наиболее архаичных способов восприятия, которые мы с можем считать сходными с теми, которые имеются у младенца в первые недели жизни. Получая доступ к иным объективным данным, я буду рассматривать совпадение данных, полученных с помощью перечисленных здесь разных методов, если такая конвергенция и в самом деле может быть выявлена, в качестве подтверждения наших гипотез, полученных путем реконструкции. Во избежание недоразумений сразу оговорюсь, что эту процедуру ни в коем случае нельзя смешивать с тем, что Э. Бибринг (1947) назвал «ретроекцией», этот удачный, хотя и несколько неожиданный, термин означает приписывание младенцу фантазий и желаний взрослого.
Итак, мы начнем с попытки реконструкции и зададимся вопросом: как выглядит мир восприятий младенца до начала дифференциации? Оглядываясь на собственное детство, мы получаем первый намек: помните, какой широкой казалась любая улица, каким большим выглядел дом, каким огромным сад? Если же мы придем на то же самое место через двадцать лет, мы поразимся, как все успело «съежиться». «Съеживание» происходит из-за того, что сами мы выросли. «Мера всех вещей человек», говорит Протагор.
Фрейд прекрасно сознавал эти искажения апперцепции. В «Толковании сновидений» (1900) он уже отмечал, что Свифт использовал подобные искажения в «Путешествиях Гулливера». Позднее Левин (1953а) говорил об искаженном
восприятии новорожденного, в частности занявшись его нейрофизиологическим аспектом. Он говорил о «диплопии, амблиопии младенца со слабой аккомодацией и нечетким восприятием глубины и цвета» (Lewine, 1953а, с. 183).

труды М. Фон Зендена по перцептивному обучению
и некоторые другие экспериментальные данные

...и очами смотреть будете, и не увидите.
Исайя, 6, 9
Разумеется, на сегодняшний день мы не можем быть уверены, воспринимает ли младенец хоть что-нибудь. Что именно он воспринимает, если воспринимает вообще, можно только догадываться. Один из наиболее перспективных источников для подобного рода догадок уже упоминавшаяся работа фон Зендена (1932); он исследовал возникновение и развитие зрительного восприятия у лиц, появившихся на свет слепыми из-за врожденной катаракты, которая в дальнейшем была удалена.
Особенно интересно, каким образом эти пациенты описывают свои первые переживания зрительного восприятия. Случай 65, восемнадцатилетняя девушка, которая «видела, но это ничего не означало; просто пятна разной степени яркости. Она даже не была вполне уверена, что эти новые и странные ощущения поступают к ней через зрение, пока не убедилась в этом, закрыв глаза и обнаружив, что таким образом она преградила доступ ощущениям» (курсив мой. Р. Ш.).
Это описание, вполне типичное для большинства подобных случаев, кажется нам чрезвычайно многообещающим документом, способствующим пониманию того, что может испытывать младенец, впервые увидевший свет, вернее, впервые открывший глаза. Он не только не видит никаких форм это ощущение само по себе даже не воспринимается как связанное с глазами. Оно может приписываться субъектом любым другим сенсорным модальностям. Высказывания пациента № 65 дают нам весьма ценную информацию.
1 . Перцепция начинается как единство; различным модальностям перцепции предстоит отделиться друг от друга в ходе развития. Возможно, в этом процессе свою роль играет и созревание.



57 2. Восприятие в том смысле, в каком оно присуще взрослым, вначале отсутствует, его следует приобрести, ему надо учиться.
Это предположение находит подтверждение в высказывании пациента № 17, восемнадцатилетнего сына врача. Хирург привел его следующие слова: «Когда пациент впервые открыл глаза на третий день после операции, я спросил его, что он видит, и он ответил, что видит пространное поле света, в котором все кажется блеклым, смутным и движущимся. Он не мог различить объекты».
Отсутствуют также представления о глубине и способность локализации. О пациенте № 49, пятнадцатилетнем мальчике, хирург сообщает: «Только что прооперированные пациенты не могут локализовать свои зрительные впечатления. Они не привязывают их к определенной точке, будь то глаз или какая-либо поверхность, хотя бы сферическая». Нескоординированность различных сенсорных модальностей едва ли можно описать лучше, нежели словами того же хирурга: «Они воспринимают цвет приблизительно так, как мы, запах краски, который, хотя и доходит до нас, но не приобретает никакой конкретной и точно определенной формы ».
Примеры, выбранные нами из книги фон Зендена, вновь и вновь привлекают наше внимание к тому факту, что человек становится способным к зрительному восприятию благодаря научению. Поведение прооперированных пациентов и содержание их впечатлений в основе своей одинаковы независимо от возраста. Достаточно одного примера из многих: перед недавно прооперированным семилетним мальчиком разложили кусочки картона, различные по форме и окраске. Его попросили рассортировать эти карточки. Упражнение продолжалось ежедневно со следующим результатом: «За тринадцать дней он столь мало преуспел, что определить форму карточек он мог, только сосчитав один за другим все углы. Это он делал достаточно искусно, быстро проводя глазами по внешнему контуру карточки, так что было ясно, что он все еще обучается видеть, точно так же, как другие дети учатся читать».
Эти данные соответствуют и результатам непосредственного наблюдения за детьми. Один из пунктов теста Бюлер заключается в том, что перед младенцем помещают пятидюймовый цветной резиновый мячик и наблюдают за движениями его глаз. К четвертому месяцу жизни младенец
начинает тщательно обводить контуры мячика движениями своих глаз (Buhler and Hetzer, 1932).
В первые дни после операции дело обстоит не так просто: «Имеется ряд примеров даже при первом опыте зрительного восприятия,когда, несмотря на нистагм, пациенты при одновременном представлении двух или более фигур без колебания сообщали о различии в их форме, хотя и не могли описать форму какой-либо из предъявленных им фигур» (курсив мой. Р. Ш.). Или возьмем случай № 17, восемнадцатилетнего сына врача, которой на пятый день после операции «впервые смог... увидеть различие, но только различие среди окружающих объектов» (курсив мой. Р. Ш.).
Некоторые проблемы, затронутые в этих клинических сообщениях, недавно изучались в экспериментах Фантца (1957,1958а, 1958b). Он провел ряд наблюдений и экспериментов с только что вылупившимися цыплятами и с детьми с первой по пятнадцатую неделю жизни. Его наблюдения, в отличие от тех, что описывает фон Зенден, проводились методом поперечного среза, как обычно и поступают в исследованиях. Его эксперимент был направлен на подтверждение или опровержение гипотезы о том, что восприятие формы и у животного, и у человека существует уже от рождения, то есть является врожденной и наследуемой. Применительно к цыплятам Фантц сумел подтвердить этот тезис. С первой же секунды жизни цыпленок действительно может благодаря врожденной способности воспринимать форму, три измерения пространства и величину. Эта способность, несомненно, важна для выживания, поскольку цыпленок является прекоциальной^, выводковой птицей; он с самого начала должен сам добывать себе пищу, а потому обязан от рождения обладать врожденной, а не приобретенной способностью различать пищу в качестве объекта.
Человек же по сути своей является животным алътри-циалъным, гнездовым, он рождается незрелым и беспомощным. Он не способен к передвижению или к какому-либо
1 Алътрициалъный (от лат. altrix кормилица, синоним термина «выводковый») зоологическое обозначение видов, детеныши которых появляются на свет незрелыми и беспомощными, а потому какое-то время после рождения нуждаются в кормлении и уходе; прекоциалъный (от лат. praecox, преждевременный, синоним термина «гнездовой») обозначает животных, детеныши которых к моменту рождения покрыты пухом и способны к самостоятельному передвижению.


59
направленному и произвольному поведению, необходимому в целях самосохранения. Для обеспечения выживания младенца зрительное восприятие вовсе не является обязательным. Выживание новорожденного обусловливается преданной заботой родителей, как то бывает и с другими гнездовыми животными (к примеру, щенками и котятами). Следовательно, в эволюции человека не было селективного давления в сторону филогенетической передачи способности к зрительному восприятию уже к моменту рождения. И вообще маловероятно, чтобы у человека эта способность когда-либо составляла неотъемлемую часть наследственного оснащения.
Поэтому кажется неожиданным утверждение Фантца, что, проведя тестирование тридцати младенцев в возрасте от одной до пятнадцати недель и повторив этот эксперимент с недельным интервалом, он обнаружил, что они, как и только что вылупившиеся цыплята, обладают врожденным восприятием формы. Однако более внимательное изучение материала, собранного фон Зенденом, показывает, что противоречие остается чисто внешним. Пациенты, наблюдавшиеся фон Зенденом, не были способны видеть форму, они не видели очертаний фигур, не различали их размеров, однако с самого начала зрительно воспринимали различия и могли подтвердить, что два предмета отличаются друг от друга. Поэтому нам кажется, что эксперименты Фантца отнюдь не доказывают, что ребенок к моменту рождения или хотя бы в первые недели жизни уже начинает различать формы или, если угодно, очертания; эти эксперименты подтверждают только, что ребенок видит разницу между ними.
Различие между выводами Фантца и данными, полученными мной или фон Зенденом, обусловлено различиями в концептуальном подходе. Фон Зенден и я применяем термин «зрение» к акту восприятия, включающему в себя процесс апперцепции, без которого «зрение» (в том смысле, в каком зрительно воспринимают взрослые) невозможно. Данное понятие кардинальным образом отличается от «зрения» по Фантцу. Мое утверждение отнюдь не является голословным, оно основывается на нейроанатомических и физиологических данных, в том числе подтверждается и экспериментальной работой фон Хольста (1950) в зрительной сфере и Розен-блита в сфере слуха (1961). Благодаря процессу апперцепции человек, помимо прочего, способен откладывать мнемические следы, которые могут быть реактивированы в виде
представлений, то есть образов или воспоминаний, причем даже без стимула со стороны соответствующих внешних перцепций. Вышеуказанный труд Фантца полностью пренебрегает апперцепцией.
И вновь, когда Фантц утверждает, что «опроверг широко распространенное мнение, будто совсем маленькие дети анатомически не способны различать глазами что-либо, кроме пятен света и тени» (курсив мой. Р. Ш.), он совершенно прав. Анатомически дети вполне могут увидеть гораздо больше, нежели просто пятна. У них есть глаза, которые прекрасно функционируют и нейроанатомически, и физиологически, однако в действие еще не включились центральные процессы, прежде всего психический. Функция апперцепции еще отсутствует, она будет приобретена благодаря опыту, полученному в ходе аффективного взаимодействия с другим человеком в процессе установления объектных отношений.
Сообщение фон Зендена выявляет это: во всех описанных им случаях мы обнаруживаем утверждения, свидетельствующие о том, что для обучения зрению прооперированные пациенты нуждаются в эмоциональном стимуле. Надо, однако, также понимать, что концептуальные основания фон Зендена радикально отличаются от наших. Он описывает свои открытия как феномен, проявляя глубочайшую антипатию к интроспективной психологии. Говоря его собственными словами, «аргументы этих авторов, на мой взгляд, столь сильно отдают интроспективной психологией, что я не могу рассчитывать на серьезную пользу от дискуссии с ними» (курсив мой. Р. Ш.). Считаю, мы можем вполне полагаться на фон Зендена в том смысле, что он прилагал все усилия в попытках любой ценой сохранить объективность, однако и у него невольно вырываются эмоции, о чем свидетельствуют такие выражения, как «стремление видеть», «отвага и бодрость »; он утверждает: «Его (пациента) воля должна быть как можно сильнее активирована в этом направлении. Направленность воли будет постоянно поддерживаться удовлетворением его повседневных потребностей » (курсив мой. Р. Ш.). Так же звучит и один из его выводов: «...адаптация пациента к новому окружению нередко принимает крайне драматичные формы и приводит к серьезному конфликту». И снова: «Поскольку пациент нуждается в такой активности и эмоциональном напряжении».


61







Труд фон Зендена послужил толчком для целого ряда интересных работ Ризена (1947) о последствиях лишения зрительных впечатлений для человека и шимпанзе1. В наблюдениях и экспериментах Ризена, как и у Фантца, роль эмоций в восприятии игнорируется. Читатель вспомнит, что мы со своей стороны рассматриваем эмоции, возникающие в рамках объектных отношений, в качестве наиболее мощного катализатора обучения. Очевидно, к примеру, что в случаях, описанных фон Зенденом, способность к зрению приобреталась постепенно, посредством процесса обучения, благодаря аффективному опыту, переживаемому в объектных отношениях.
Различные эксперименты и наблюдения за возникновением восприятия, которые я здесь обсуждал (включая наблюдения фон Зендена и мои собственные), затрагивают связь архаических процессов мышления лишь с одной сенсорной модальностью со зрением. Как же обстоит дело с другими модальностями? Рассматривая случаи, описанные фон Зенденом, мы уже отметили, что здесь задействованы и другие сенсорные модальности: в первые дни после операции пациенты еще не способны отличать зрительные впечатления от впечатлений, возникающих в других отделах сен-сориума. Но если дело обстоит таким образом, с чего же на самом деле начинается восприятие как таковое?

Первичная полость
Психоаналитические рассуждения
На предыдущих страницах мы установили, что с момента рождения младенец реагирует в сущности лишь на ощущения, возникающие внутри его собственного тела, то есть на проприоцептивные коэнестетические ощущения, а от вторжения внешних раздражителей защищен барьером чувствительности. Исследование фон Зендена показывает, что, когда раздражение воздействует на глаз, еще не научившийся видеть, эти раздражения лишены смысла. Более того, это
' Благодаря этим поразительным экспериментам получено множество других чрезвычайно важных и интересных данных. К примеру, они показали, что обезьяны, лишенные на несколько недель возможности видеть, проявляют меньше интереса к объектам определенной формы, чем детеныши того же вида, видящие с рождения (Riesen, 1947). Обсуждение этих данных в свете модели критических периодов см. в: Spitz, 1959.
ощущение воспринимается как столь же общее, экстенсивное и нелокализованное, как внутренняя коэнестетическая перцепция и, собственно говоря, ничем от нее не отличается.
Однако существует одна зона перцепции, которая с самого рождения функционирует весьма специфическим образом. В этой зоне органы чувств, воспринимающие поступающие извне стимулы, соприкасаются с сенсорными рецепторами для раздражителей, приходящих изнутри. Этой зоной является ротовая и оральная полость. Уже к моменту рождения у ребенка и даже у зародыша (Minkowsky, 1922; 1924-1925, 1928; Hooker, 1939, 1942, 1948, 1952) можно продемонстрировать реакцию на раздражение внутри и вокруг рта. Раздражение внешней части области рта постоянно вызывает специфическое действие, которое заключается в повороте головы по направлению к этому раздражителю, сопровождающемся хватательными движениями рта. Младенец завершает эту реакцию, захватив в рот сосок. Я говорил об этом поведении как о рефлексе укоренения и обсуждал его в ряде публикаций; я также выдвинул предположение, что это поведение обусловлено врожденным пусковым механизмом, имеющим ценность для выживания.
При рождении ни один рефлекс не является полностью надежным. Рефлекс укоренения, однако, не так ненадежен, как все остальные, и уступает только хватательному рефлексу, который заключается в сжимании руки при раздражении ладони. Следует отметить, что коренной рефлекс в сочетании с сосательным рефлексом образует единственный вид направленного поведения у новорожденного младенца. Оно включает в себя также сосание пальца и подтверждает предположение Хоффера (1949,1950) об изначальной связи руки и рта. Возможно, все известные рефлексы (включая хватательный и первичный) столь ненадежны при рождении потому, что они вызываются внешними стимулами, от которых ребенок все еще отгорожен высоким порогом чувствительности (см. главу 3). Однако когда сосок заполняет рот новорожденного и молоко попадает в глотку, внешние сенсорные рецепторы раздражаются одновременно с внутренними. Эта суммарная и кумулятивная стимуляция, по-видимому, вызывает гораздо более постоянную и надежную реакцию, младенец начинает сосать и заглатывать то, что высосал.
С точки зрения восприятия ротовая полость, включая носоглотку, представляет собой и внешнее, и внутреннее,


63




она оснащена и как интероцептор, и как экстероцептор и действует в соответствии со своим оснащением. Поскольку при рождении рефлексы, расположенные внутри оральной полости, наиболее специфичны и надежны и вызывают только направленное(хотя и ненамеренное)поведение человека, я выдвинул предположение, что всякое восприятие начинается в оральной полости, служащей первозданным мостиком от внутренней рецепции к внешней перцепции.
Эти предположения находят подтверждение благодаря совпадению с некоторыми гипотезами, выдвинутыми и развитыми Левином (1946, 1948, 1950, 1953а, 1953Ь) и Исако-вером (1938, 1954). Исаковер (1938) изучал психопатологию засыпания. На основании клинических наблюдений за взрослыми он пришел к выводу, что комбинация оральной полости с рукой, по всей вероятности, представляет собой модель наиболее ранней структуры Я у новорожденных. Далее он заключает, что ощущения в оральной полости могут смешиваться с ощущениями от внешних кожных покровов. Я полагаю, что этот тройной источник ощущений и переживаний составляет ядро Я, если говорить в терминах весьма удачной концепции Гловера (1930, 1932, 1933, 1943).
Левин (1953а) цитирует еще одного автора, что «первичной полостью вполне может быть внутренняя часть рта, обнаруженная и исследованная обсасываемым пальцем» (с. 188). Я согласен с этой формулировкой в той мере, в какой она относится к ощущениям на внутренней стороне рта, но я не могу разделить убеждения Левина, будто палец младенца способен на этой стадии к каким-либо восприятиям или открытиям. Как указывалось выше, единственный орган, в котором происходит восприятие в первые недели жизни (хотя и тут встает вопрос, имеем ли мы дело с перцепцией как таковой или же с рецепцией, то есть с предтечей перцепции), это оральная полость. Когда какой-либо предмет попадает в оральную полость, младенец реагирует последовательностью специфических действий, независимо от того, оказывается ли у него во рту соска или палец. Это соответствует клиническим наблюдениям Исаковера за ощущениями, которые испытывают взрослые при регрессии Я в момент засыпания. Весьма убедительно предположение, что это ощущение «песка в глазах», возникающее в момент засыпания, представляет собой архаические следы воспоминаний о начале перцепции. Это ощущение аналогично неуверенности, расплывчатости и ненадежности зрительных
восприятий, описанных у наблюдавшихся фон Зенденом слепорожденных, которым была сделана операция. Самые ранние внешние ощущения, воспринимаемые в тактильной области, по всей вероятности, должны быть столь же неверными, как и ощущения наблюдавшихся фон Зенденом слепорожденных, которые подверглись операции. Описание оральных ощущений у пациентов Исаковера как напоминающих песок столь же убедительно, как описания зрительных ощущений у прооперированных слепорожденных фон Зендена, «которые можно сравнить с запахом краски»1.
Мы полагаем, что оральная полость, оснащенная языком, губами, щеками и носоглоткой, является первой поверхностью, которая будет использована для тактильной перцепции и исследования. Она хорошо подходит для этой
1 На мой взгляд, некоторые предположения, содержащиеся в моей статье «Крушение диалога» (1964), могут способствовать лучшему пониманию этих ощущений. Например, следовало бы поразмыслить, не означают ли «ощущение песка во рту» (Isakower, 1938), восприятие цветов «как запах краски» (von Senden, 1932) перцепцию чрезмерной стимуляции в двух различных сенсорных модальностях, тактильной и визуальной. Ощущение песка и запах краски имеют также некоторый оттенок неудовольствия. Этот факт в крайней форме подтверждает случай пациента № 17, который на четвертый день после операции все еще не решался открыть глаза, утверждая, что не переносит света.
Люди, чувствительные к звуку, согласятся, что чрезмерно громкое звучание (например, большого оркестра в закрытом помещении) может сопровождаться неприятными ощущениями отнюдь не музыкальной природы. Иногда наряду с музыкой эти люди слышат нечто вроде щелканья щебенки или шипение, с которым отлив и волны откатываются от берега. Данный феномен принадлежит к категории, именуемой в неврологии «подкрепление». Я подозреваю, что и фотоматы при мигрени светящиеся изогнутые полосы, которые люди, страдающие от этого недуга, наблюдают в момент приступа, относятся к тому же разряду явлений. Можно ли считать эти фотоматы реакцией на перегрузку сенсорной стимуляции? Возможно, что сенсорный процесс проявляется как визуальное представление без идеаторного или репрезентативного содержания, подобно звуку щелкающей щебенки или привкусу песка во рту, как это было в двух первых примерах. Во всех трех случаях при тактильных, звуковых и визуальных ощущениях ощущение не является репрезентативным; истинное сенсорное качество искажено и переживается как нечто неприятное, на грани с парестезией. Это опять же напоминает «иголочки», которые впиваются в конечность, если нервная проводимость была нарушена давлением. Эта конечность воспринимается как холодная и онемевшая. «Иголочки» предвестники возвращающейся чувствительности. Они показывают, что нервная проводимость восстановлена не полностью и поэтому нельзя адекватно справиться с раздражителями, как это было бы в нормальных условиях; из-за временного нарушения проводимости стимулы, обычно воспринимаемые как нормальные, стали чрезмерными.
65

задачи, поскольку в ней представлены чувства осязания, вкуса, температуры, запаха, боли и даже глубинной чувствительности, поскольку последняя вовлечена в акт глотания. Следует подчеркнуть, что любая перцепция, происходящая посредством ротовой полости, остается контактной перцепцией, то есть радикально отличной от перцепции на расстоянии, каковой является зрительное и слуховое восприятие.
От контактной перцепции к дистантной
Очевидно, переход от контактной перцепции к дистантной, от тактильной к зрительной имеет огромное значение для развития младенца. Этот переход совершается посредством объектных отношений. Мы упоминали о том, как младенец в процессе кормления1 разглядывает лицо матери. Следовательно, при естественном вскармливании младенец ощущает во рту сосок и в то же время видит лицо матери. Таким образом, контактная перцепция соединяется с дистантной, и они становятся неотъемлемой частью единого опыта. Подобное соединение открывает путь к постепенному переходу от ориентации через контакт к ориентации с помощью дистантной перцепции. Фактор опыта при этом переходе заключается в том, что во время кормления, когда младенец теряет сосок и вновь его находит, контакт с удовлетворяющим потребность перцептом каждый раз утрачивается и вновь восстанавливается. В интервалах между утратой и восстановлением контакта другой элемент цельного перцептивного единства, а именно дистантная перцепция, остается неизменным. В ходе этого повторяющегося опыта визуальная перцепция начинает восприниматься как более надежная, поскольку не утрачивается. Она оказывается более постоянной, а потому более ценной2.

1 При рождении и в последующие недели кормление обеспечивает выживание и является наиболее интегрированным из всех направленных действий мы даже вправе назвать его единственным направленным и интегрированным действием, хотя оно еще не является намеренным. Мы полагаем, что связь между обеспечивающим выживание актом кормления и первой ситуацией обучения визуальной перцепции имеет чрезвычайное значение в развитии человека.
2Эриксон говорит об орально-контактном переживании как о зональном модусе функционирования, основным атрибутом которого является поглощение. Отчасти я уже затрагивал этот аспект (1955b) и назвал его полостной, или первичной перцепцией. Это же относится и к зрительному восприятию.
Противопоставление двух перцептивных модальностей (прерываемое оральное соприкосновение надежная и непрерывная, но бесконтактная зрительная перцепция) имеет, наверное, еще большее значение, нежели только установление зрительного восприятия в качестве основной перцептивной модальности для человека. Я уверен, что здесь мы наблюдаем истоки постоянства объектов (Hartmann, 1952) и формирования объектов. Это само начало прогрессивно развивающихся из месяца в месяц и из года в год объектных отношений, как сознательных, так и бессознательных, включающих в себя не только другие перцептивные модальности, но и большое разнообразие психологических функций.
Понимание того, что различные перцептивные модальности (которые мы обычно называем своими пятью чувствами) к моменту возникновения перцепции как таковой практически бездействуют и что им приходится учиться, открывает новые горизонты исследования. В случае со зрительным восприятием мы видели, что перцептивные модальности сменяют друг друга в генетической последовательности, так что дистантная перцепция (визуальная) развивается позднее контактной (орально-тактильной). Это может являться (как у некоторых млекопитающих) функцией созревания, но у человека мы смогли продемонстрировать эту генетическую последовательность, начиная с кормления, и показать роль обучения, развития и объектных отношений в процессе перехода от контактной перцепции к дистантной.
Это открытие побуждает меня обсудить эвристическую гипотезу о том, что развитие (как в области восприятия, так и в других сферах психологического развития) подчиняется «основному биогенетическому закону» Геккеля (сформулированному в 1864 году Фрицем Мюллером), согласно которому организм в своем развитии от клетки до зрелого состояния воспроизводит стадии, которые пришлось пройти его предкам в ходе филогенеза.
Общеизвестно, что глаз и зрение являются сравнительно поздним эволюционным приобретением и что им предшествовали контактная перцепция и контактная ориентация. Понимая, что подобный принцип может действовать также и в психологическом развитии человека, мы вправе наметить исследование последовательностей, наложений и сбоев в развитии других перцептивных модальностей, слуха, вкуса, обоняния. Нужно исследовать еще многие другие возмож-


67

ности, например наличие подклассов у некоторых из этих сенсорных модальностей. При внимательном наблюдении за младенцами это особенно заметно в сфере зрительного восприятия, где некоторые подклассы становятся очевидными с первого же взгляда: к примеру, мы обнаруживаем категорию цветового зрения, восприятия пространства или глубины. Вероятно, раньше всего возникает восприятие движения, а вместе с ним восприятие различий в освещенности. У животных и взрослых эти подклассы уже подверглись детальному изучению, однако об их генетической последовательности у человека до сих пор известно крайне мало.
Под моим руководством и наблюдением мои помощники П. Полак и Р. Эмде (1964а) провели первоначальное исследование зарождения трехмерного визуального различения (восприятие глубины вместо восприятия гештальта). Мы установили, что с третьего месяца жизни восприятие глубины начинает играть значительную роль. Между возрастом 0;2+0 и 0;2+20 (это средние цифры) младенец реагирует на любой стимул, обладающий определенными признаками гештальта, находящимся в движении, независимо от того, имеет ли он два или три измерения. Начиная с третьего месяца жизни реакции ребенка обнаруживают, что он отличает трехмерный гештальт от того же гештальта в двухмерной проекции.
Наши открытия также подразумевают, что переход от одного подкласса перцепции к другому тесно связан с определенными условиями конкретной ситуации кормления и зависит от них. Кормление функция, обеспечивающая выживание в раннем возрасте, и поэтому сравнительно небольшие вариации в условиях осуществления этой функции оказывают значительное адаптивное влияние. Этот небольшой пример указывает на множество потенциальных линий исследования в зрительной сфере. Различные аспекты этого изучались другими учеными (Fantz,1961; Gibsonand Walk, 1960;Wallach, 1959 и др.).
Исследовались и другие сенсорные модальности. Здесь мы упомянем только слух. Гольдфарб (1958), работая с детьми-шизофрениками, создавал ситуацию отсроченной слуховой обратной связи. Дети впадали в состояние паники, подобное тому, которое Малер (1960) назвала «дезинтеграцией». Создавалось впечатление, что эти дети воспринимают данную специфическую стимуляцию как угрозу целостности своей личности. Возникает вопрос, не были ли у этих детей
в «критический период» повреждены развитие и интеграция перцептивных модальностей, в результате чего интеграция различных перцептивных модальностей произошла лишь частично или не произошла вовсе. На мой взгляд, у этих детей переход от контактной перцепции к дистантной, в частности к слуховому восприятию, мог быть задержан или серьезно нарушен в ходе младенческого развития.
Переход к дистантной перцепции не снижает роли контактной перцепции и тем более ее не упраздняет, происходит лишь сужение поля ее деятельности. Появление дистантной перцепции обогащает спектр перцептивных секторов, облегчает ориентацию и освоение предметов, расширяет автономные функции Я, внося существенный вклад в установление примата принципа реальности.
До сих пор мы подробно рассматривали лишь один из нескольких первичных центров перцепции, а именно оральную полость. На данном уровне развития этот центр отодвигает на второй план все остальные центры, такие, как рука, лабиринт и поверхность кожи, поскольку только он является интегрированным и, следовательно, действующим. Пожалуй, мы вправе сказать, что, как и многие животные, человек начинает воспринимать окружающий мир ростральной частью.
Не следует забывать, что эмоциональные характеристики, такие, как удовольствие и неудовольствие, также включены в этот перцептивный опыт. Кроме того, в него вовлечены также динамические качества активности и пассивности. Все они возникают в ответ на потребность, порождающую напряжение. Это напряжение ослабляется при удовлетворении потребности, которое в итоге ведет к состоянию покоя.
Наши наблюдения над новорожденными и открытия, относящиеся к последовательным стадиям развития восприятия, побуждают нас предложить некоторую модификацию общепринятых психоаналитических гипотез. Предполагается, что первым «объектом» является грудь; Левин (1946) приходит к заключению, что ее визуальным носителем является экран сна, и то же самое признается многими исследователями в отношении феномена Исаковера. Я же считаю, что новорожденный не способен к дистантной перцепции. Он наделен лишь контактной перцепцией посредством оральной полости. Из этого следует, что грудь, хотя и остается первым перцептом, но является отнюдь не визуальным, а контактным, более того, орально-контактным перцептом.


69



Акт восприятия и три органа примитивной перцепции
Фрейд (1925а) говорил о восприятии как об акте, понимаемом орально. Он выдвинул предположение, что в акте восприятия Я периодически испускает в систему восприятия небольшие заряды энергии, благодаря которым опробует окружающую среду. В немецком оригинале используется слово «verkostet», которое можно перевести как «пробует на вкус»; очевидно, что речь идет об оральной модели и что Фрейд рассматривает восприятие как активный процесс. Таким образом, мы можем рассматривать перцепцию как некое действие, подобно тому, как рассматривается поведение, и описать его в терминах Крэйга (1918), разделившего поведение на поисковое и исполнительное. Однако младенец не отличает первичной перцепции от удовлетворения потребностей. И то и другое происходит одновременно, составляя две стороны одного и того же события, так что поисковое и исполнительное поведение совпадают главным образом в силу самой природы контактной перцепции. На более поздней стадии, после обретения способности к дистантной перцепции, между актом восприятия и актом достижения цели образуется интервал. С этого момента восприятие сводится в основном к поисковым функциям. Гораздо позднее добавятся функции защиты. Пока же, восприятие становится вспомогательным средством исполнительного поведения и приобретает ценность для выживания.
Как соотносятся между собой поисковый характер восприятия и исполнительный характер поведения, служащий удовлетворению потребностей, в трех вспомогательных органах рудиментарного восприятия, которое существует с рождения?
Начнем с руки. Каждый, кто наблюдал за сосущим младенцем, знает, насколько активно рука участвует в акте кормления. Ладошка младенца покоится на груди, его пальцы движутся медленно и непрерывно, захватывая, поглаживая, сжимая и царапая1. В следующие месяцы эта активность становится все более организованной и кажется, что ритм, в котором пальцы руки младенца сжимаются и разжимаются, удерживая палец матери, в какой-то мере соотнесен с
1 У человека это является аналогом «давящих движений», наблюдаемых у млекопитающих (Spitz, 1957).
ритмом сосания. Удивительно наблюдать, как ритмичность движений руки становится все более организованной в течение первых шести месяцев.
В этот процесс неизбежно вовлекается самовосприятие, хотя в начале его роль не может быть особо значительной. Вероятно, у новорожденного движения руки на груди в момент кормления являются лишь рефлекторной реакцией на стимуляцию ладоней. Однако очень скоро к активности руки добавляется поглощающая активность рта. Можно предположить, что эта деятельность вскоре начнет восприниматься проприоцептивно. Выше мы отмечали, что Хоффер (1949) подробно обсуждал эти отношения между рукой и ртом у младенца. Его теоретический подход подкрепляется клиническими, экспериментальными и нейроанатомически-ми данными, полученными Тилни и Куби (1931) и Тилни и Касамайором (1924). Они показали, что у человека нервные проводящие пути, соединяющие желудок, рот, верхние конечности и внутреннее ухо с центральной нервной системой, функционируют с момента рождения. Следовательно, стимулирование одного из этих органов, главным из которых является рот, вызывает специфические паттерны поведения.
Открытия Хоффера относятся к стадии, предшествующей восприятию полости. Во второй статье на эту же тему Хоффер (1950) вводит понятие «орального Я». Он постулирует его в качестве наиболее ранней самоорганизации. По его мнению, эта наиболее ранняя организация личности будет постепенно развиваться благодаря активности руки. Хоффер утверждает, что рука таким образом либидинизи-рует различные части тела, и они становятся «телесным Я». Я не разделяю этого мнения и полагаю, что рука является лишь одним из средств, благодаря которым достигается вышеупомянутая либидинизация. В дальнейших главах мы обсудим некоторые из средств, служащих отделению Я от не-Я.
Однако мы согласны с предположением Хоффера относительно функции ранней координации руки и рта и ее вклада в развитие функций Я и интеграции Я. В этой роли она становится одним из ядер Я, описанных Гловером (1932).
В других органах восприятия, действующих в ситуации кормления, разделить поисковое и исполнительное поведение ничуть не легче. Например, относительно лабиринта мы знаем из экспериментов, что к восьмому дню жизни измене-

71




ние положения вызывает у новорожденного коренной и сосательный рефлекс. До этого момента такая реакция могла быть вызвана только прикосновением к щеке новорожденного. Приподнимание младенца в позицию кормления вызывает в лабиринте процесс, который может быть воспринят только проприоцептивно. Нет надобности говорить, что на столь ранней стадии речь отнюдь не идет о сознательном восприятии. На это восприятие организм реагирует по типу условного рефлекса.
Менее всего нам известно о деятельности третьего перцептивного органа внешней поверхности кожи. В свете гипотез, выдвинутых М. Ф. Эшли Монтегю (1950, 1953, 1963), представляется вероятным, что она играет основную роль в направленном на выживание адаптивном поведении. Из ряда наблюдений за млекопитающими, не относящимися к приматам (Reyniers, 1946,1949; Hammett:, 1922), он делает вывод, что в физиологическом и психологическом развитии кожа играет необычайно важную роль, которую раньше и не предполагали. Лабораторные исследования показали, что у подобных млекопитающих вылизывание детеныша; матерью активизирует мочеполовую, кишечно-желудочную и дыхательную системы. В экспериментах с так называемыми «стерильными» крысами (крысами, выращенными в стерильной, лишенной бактерий среде) все животные погибали, пока не выяснилось, что родители должны вылизывать гениталии своих детенышей, иначе они не могут ни мочиться, ни испражняться. Это открытие сделало возможным выращивание «стерильных» крыс с самого рождения благодаря использованию влажной ваты, заменяющей родительское вылизывание. Пока еще не выяснено, имеют ли эти данные какое-либо значение для проблемы ухода за младенцем у человека, однако нам придется вспомнить эти наблюдения, когда в главе 13 мы перейдем к обсуждению нашего материала по «младенческой экземе».
Выясняется, что ощущения в этих трех вспомогательных органах восприятия, действующих с момента рождения (рука, лабиринт, кожа), подчинены центральной системе восприятия, локализованной в полости рта. Более того, у новорожденного эти три органа пока еще действуют совместно, поскольку не произошла дифференциация между различными сенсорными модальностями. Иначе говоря, опосредствованные ими ощущения смешиваются или соединяются таким образом, что они «ощущаются» новорожденным в
качестве единого ситуативного переживания, имеющего характер «поглощения», инкорпорации. Каждый из упомянутых органов участвует в данном переживании.
перцептивное переживание
Это общее переживание, обеспечивающее удовлетворение потребности и уменьшение напряжения вслед за периодом неприятного возбуждения; оно также возвещает о периоде покоя, отмеченном отсутствием неудовольствия.
Далее, это повторяющееся переживание, поскольку мы имеем дело с реальностью, в которой один и тот же набор ощущений повторяется в одной и той же последовательности утром, днем и ночью, каждый день, по пять раз в день и даже чаще в течение первых месяцев жизни младенца, а затем, в той или иной форме, как минимум, до конца первого года жизни1.
Справедливо будет признать, что этот повторяющийся опыт с самого начала оставляет некий след, «запись» в зарождающемся разуме ребенка. Пока нам неизвестно, в какой форме хранится эта запись, как она модифицируется, оказывает ли она влияние на дальнейшие перцептивные переживания и удовлетворения младенца, и если да, то каким образом. Уже то, что одна и та же ситуация повторяется значительную часть первого года жизни младенца, обязательно должно привести к той или иной форме психической записи; далее мы будем говорить о двух феноменах, которые, по-видимому, подтверждают это предположение.
Еще в 1900 году Фрейд утверждал, что первые следы памяти возникают только тогда, когда переживание удовольствия прерывает возбуждение, вызванное внутренней потребностью (см. также: Freud, 1925а). Это переживание удовольствия прекращает действие внутреннего стимула, вызывавшего возрастание напряжения.
У взрослого человека четыре пространственно разделенных органа рот, рука, лабиринт и кожный покров становятся проводниками различных перцептивных модальностей. Но у новорожденного дело обстоит иначе. В главе 3 я
' Суть этих аргументов вытекает из утверждения Фрейда об изначальной беспомощности младенца как первопричине всех моральных побуждений (Freud, 1895). Далее эту идею разрабатывали в различных областях Бернфельд (1925), А. Балинт (1954), Бенедек (1952) и другие.

73
уже говорил о своей гипотезе, что сенсорная, эффекторная, эмоциональная и прочие организации человека состоят из двух систем, которые (перефразируя Хэда, Валлона и других) я назвал коэнестетической и диакритической системами. Ощущения коэнестетической системы экстенсивны и в основном связаны с кишечником; его эффекторами в основном является гладкая мускулатура, его нервная организация помимо прочего включает в себя симпатическую и парасимпатическую системы. Ощущения диакритической системы интенсивны и включают в себя сенсорные органы; эффектором является поперечная мускулатура, нервная организация подчинена центральной нервной системе. Однако у новорожденного диакритическая система еще не начала функционировать сколько-нибудь заметным образом. Вначале он воспринимает и функционирует на коэнестетическом уровне.
У взрослого коэнестетическое функционирование вызывает ощущения протопатического типа. Взрослые воспринимают большинство (хотя и не все) протопатических ощущений как крайне неприятные возьмем, к примеру, раздражение лабиринта при раскачивании корабля в шторм, вызывающее головокружение, тошноту и в конечном счете рвоту. У младенца дело обстоит иначе, он переносит гораздо более интенсивную стимуляцию вестибулярного аппарата. Как мы увидим далее, для него вестибулярный раздражитель может служить условным сигналом. У взрослых же, страдающих от морской болезни, мы наблюдаем яркий пример связи лабиринта, желудочно-кишечного тракта, кожного покрова, руки и рта, поскольку симптомами морской болезни являются рвота, диарея, пот, бледность кожи, потные ладони и обильное слюноотделение.
Для новорожденного одновременные ощущения в четырех сенсорных органах (оральная полость, рука, рот, желудок) становятся тотальным проприоцептивным переживанием. Все они возникают в результате контактной перцепции. Даже изменения в лабиринте, хотя они и происходят внутри тела, близки к поверхности тела и возникают как реакция на стимуляцию, сопоставимую с прикосновением, а потому их также можно рассматривать как явление той же природы, что и другие контактные перцепции.
В предыдущем разделе я обсуждал, каким образом объединяются созревание и развитие, вызывая сдвиг от контактной перцепции к дистантной. Я отмечал роль фруст-
рации (в ситуации кормления) в этом процессе и то, каким образом дистантная перцепция лица матери дифференцируется от единого переживания при контактной перцепции во время кормления.
Это утверждение можно подтвердить наблюдениями: начиная с четвертой недели жизни существует только один перцепт, за которым ребенок следит глазами на расстоянии, а именно лицо взрослого. Никакой другой визуальный перцепт не вызывает такой реакции. Следовательно, ситуация кормления, переживание кормления не сводятся только к переживанию удовлетворения, они вызывают переход от исключительно контактной перцепции к дистантной перцепции, активизируют диакритическую перцептивную систему, постепенно вытесняющую изначальную примитивную коэ-нестетическую организацию.

Регрессивные перцептивные феномены у взрослых
Эти наблюдения за зарождением функции перцепции у младенцев хорошо согласуются с некоторыми теоретическими выводами в отношении регрессивных перцептивных феноменов, наблюдаемых у взрослых, в частности с открытиями Левина и Исаковера. Левин (1946) предложил модель структуры сна, которая оказалась не только крайне оригиyальной, но и чрезвычайно полезной с клинической точки зрения. Он постулировал, что зрительное воспоминание груди образует «экран сна», на который проецируется содержание сновидения. В другом месте (1955b) я обсуждал эту новаторскую гипотезу вместе с важным открытием Исаковером феномена, носящего его имя. Левин основывал свои предположения на природе сновидения как попытки исполнения желания и стремления обеспечить непрерывность сна. Он утверждает, что исполнение желания достигается за счет регрессии к эмоциональному состоянию младенца, который, насытившись, засыпает у материнской груди!. Левин
1 Это гипотетические реконструкции. Штерн в недавней статье (1961) отвергает вероятность того, что феномен Исаковера (и, следовательно, «экран сна» Левина) является регрессией к воспоминанию о беззаботной ситуации кормления. (Я предпочитаю говорить о снижении напряжения и состоянии покоя.) Взамен он выдвигает предположение, что это состояние является регрессией к мнемическим следам, возникшим в результате депривации, пережитой в этот период. Эта идея правдоподобна
75

также говорит, что в так называемых «бессодержательных сновидениях» грудь, являющаяся экраном сна, попросту превращается в содержание сновидения. Это предположение автор подкрепляет многочисленными примерами из сновидений пациентов. Его теория нашла полное подтверждение в клинической практике.
Экран сна возникает из визуальной, дистантной перцепции. В сущности, именно это и имеет в виду Левин в некоторых своих публикациях, где он говорит об экране сна. Поскольку он занимался сновидением, возникающим из следов памяти о визуальных перцептах, следовало ожидать, что и экран сна также использует зрительную, хотя и архаическую, память.
Подход Исаковера был иным. Феномены, о которых он сообщает, в основном касаются контактных перцепций, визуальные ощущения остаются здесь исключением. Этого опять же следовало ожидать, поскольку наблюдения Исаковера касаются предшествующей засыпанию стадии, когда катексис еще не полностью отвлечен от репрезентаций периферических сенсорных органов (то есть кожи, руки, рта) и от репрезентаций гаптических процессов, опосредствуемых этими органами (Spitz, 1955Ь). Некоторые из его пациентов сообщают, что в стадии, предшествующей засыпанию, они испытывали ощущения во рту, кожном покрове и тактильные ощущения в руках; они часто испытывали подобные ощущения также при повышении температуры тела. Эти ощущения оставались довольно смутными; казалось, что рот
1 уже потому, что переживание, катектированное неудовольствием, скорее оставит следы в памяти, нежели переживание, катектированное аффектом удовольствия. Однако регрессия к подобным катек-тированным неудовольствием следам памяти предполагает наличие точки фиксации. Такая интерпретация тоже не вызывает у меня возражений, поскольку, по моему мнению, наиболее существен сам факт регрессии к ситуации кормления. Нелегко определить, ведет ли эта регрессия к счастливому состоянию или к состоянию депривации, хотя бы потому, что феномен Исаковера, экран сна Левина и наблюдения, отмеченные Штерном, относятся к взрослым людям, у которых уже произошла вторичная переработка в соответствии с индивидуальной историей субъекта. Учитывая эти обстоятельства, нас не должно удивлять возникновение сильной тревоги и даже страха мы наблюдаем это же явление и в случае сновидений, вызывающих чувство вины, таких, как сон об инцесте. Более того, не является ли регрессия к ситуации кормления возвращением в фантазии к изначальной ситуации инцеста?
наполнен чем-то сухим, сыпучим и мягким. Одновременно эти же ощущения возникали и на поверхности кожи или казалось, что к ней определенным образом прикасаются пальцами. Эти ощущения иногда переживались визуально как нечто неопределенное, смутное, круглое, приближающееся и увеличивающееся до невероятных размеров, а затем съеживающееся и практически превращающееся в ничто.
Наблюдения Исаковера предполагают, что в процессе восприятия участвуют два разных вида психической репрезентации. Первый из них являет собой форму репрезентации, о которой мы говорим в психологии как о «перцепте», она передается нашими органами чувств и имеет объективно описываемое графическое содержание, которое может как включать, так и не включать в себя репрезентацию самого воспринимающего органа.
Другой вид репрезентации является более диффузным и имеет, пожалуй, характер ощущения; возможно, она содержит презентацию самого процесса восприятия и того, что из него возникает. Эта вторая категория репрезентации становится осознанной, когда особые обстоятельства привлекают внимание скорее к этому процессу, нежели к перцепту сенсорного органа. Данные процессы описаны В. Хоффером (1949) и М.Б. Бендером (1952)1.
Типичными для такого рода переживаний являются необычные ощущения, сопровождающие зубную анестезию. Анестезированный участок (то есть задняя стенка горла, губа, внутренняя сторона щеки, твердое нёбо) воспринимается как увеличившееся в размере и, к тому же, чужеродное тело. Эти непривычные ощущения, родственные парестезии, заставляют нас осознавать перцептивный процесс через его дисфункцию. Когда носоглотка, нёбо и губы немеют, мы ощупываем их языком или пальцем; в этом процессе осязания, происходящем в не подвергшемся анестезии органе, не узнаются знакомые анатомические очертания губ или нёба. Это происходит потому, что прикосновение к губам и т. д. запечатлелось в наших мнемических следах как комбинированное переживание сенсорных процессов одновременно в пальце и в губе. Если губа подвергнется анестезии, один из элементов ощущения, тот, который должен возникнуть в зоне губ, отсутствует или искажен.
' См. объяснение «аффективного постоянства» у Пиаже в приложении.

77 Я полагаю, что эксперименты фон Хольста и Миттель-штедта (1950), изучавших принципы обратной афферента-ции, служат блестящей иллюстрацией психической репрезентации перцептивных процессов.
Эти рассуждения предполагают, что следы памяти, по крайней мере, те, что относятся к телесным перцепциям, откладываются в виде конфигураций со свойствами гештальта. Следует помнить, что в гештальтпсихологии такими качествами наделяется не только визуальный гештальт геш-тальтпсихологи отмечают, что такими же свойствами может обладать, например, мелодия.
Если это предположение (которое я выдвинул тридцать лет назад в отношении свободных ассоциаций в психоанализе) верно, то воспоминание о перцепте становится сознательным только в том случае, когда происходит смыкание. Если из-за повреждения достаточно большой части гештальта смыкание оказывается невозможным, как это имеет место в случае анестезии, узнавание не происходит. Вместо него откладывается новый след памяти о прежде неизвестном ощущении.
Этот процесс имеет очевидную параллель в психоаналитических свободных ассоциациях. Воспоминания пациента остаются бессмысленными до тех пор, пока аналитическая реконструкция или интерпретация не восстановит недостающую часть гештальта. Любому аналитику знакомы внезапный инсайт и узнавание, которыми сопровождается подобная интерпретация. Естественно, что затем пациент перестает удивляться открытию: реконструированный гештальт на самом деле присутствовал всегда в качестве бессознательной, но действенной части его психологической субстанции. Интерпретация возвращает отсутствовавшую деталь на ее законное место, и кажется, будто она никогда и не отсутствовала. До реинтеграции эта деталь осуществляла свое влияние вне поля зрения и контроля сознательного Я, подчиняясь лишь принципу удовольствия-неудовольствия. Вернувшись в архив сознательных воспоминаний, отныне она подчиняется регулированию со стороны Я и принципа реальности. Эта гипотеза, хотя терапевтический процесс отнюдь ею не исчерпывается, кажется мне надежным объяснением эффективности эмоционально верной аналитической интерпретации.
Более того, гипотеза о наличии у следов памяти (в том числе и у свободных ассоциаций) качеств гештальта и о

необходимости смыкания для того, чтобы они стали осознанными, вновь возвращает нас к давно высказанному Фрейдом предположению, что различные регистрации одного и того же содержания размещаются в различных областях психики (Freud, 1915а). Фрейд позднее отказался от этой гипотезы в пользу динамической системы гиперкатексиса и презентации предмета. Но, как и многие другие наполовину отвергнутые гипотезы Фрейда, эта версия, если подойти к ней с новых позиций, на мой взгляд, также может оказаться не только допустимой, но и плодотворной для понимания перцепции, памяти, процесса мышления и терапевтического воздействия.
Это новое видение отчасти проистекает из феномена Исаковера. Ощущения, о которых сообщают его пациенты, имеют много общего с теми, которые возникают при анестезии челюсти. Но если мы не прибегаем к анестезии, то каким образом можно объяснить исчезновение части содержащегося в памяти гештальта при засыпании? В работе о засыпании и пробуждении (Spitz:г, 1936Б) я выдвинул предположение, что в процессе засыпания происходит постепенное прекращение катексиса периферии и периферических органов чувств. В этой работе я использовал гидростатическую модель, чтобы объяснить процессы, происходящие при снижении общего уровня заряда влечений. Определенные секторы сенсорного аппарата остаются катектированными, поскольку уровень нагрузки влечения все еще достаточно высок, чтобы произошел катексис, другие к этому времени уже утратили свой катексис, они, словно островки суши, выступают из-под отступающего прилива влечения. Таким образом, пока определенные секторы сенсориума, такие, как зрение или обоняние, уже утратили свою чувствительность, другие некоторое время еще продолжают функционировать. Более того, они могут передавать ощущения различного характера и реагировать более интенсивно (то есть на более слабые стимулы), чем во время бодрствования; в этих по-прежнему функционирующих сенсорных секторах, по-видимому, происходит и количественное, и качественное изменение чувствительности. Я буду и далее использовать эту гипотезу для объяснения повышенной чувствительности в определенных сферах сенсорной перцепции; например, это весьма характерно для стадии возбуждения при общей анестезии. В качестве таких секторов в свое время я уже упоминал восприятие боли и слуховую перцепцию. Можно


79

подумать и о том, не относятся ли эти области к более примитивным, более архаичным сенсорным модальностям, которые в ходе этого регрессивного отступления катексиса оказываются покинутыми в последнюю очередь.
Нужно добавить, что это обсуждение репрезентации перцептивного процесса в стадии засыпания не относится к работе Зильберера (1911) о символической репрезентации; он постулировал, что символическое представление психических процессов часто формирует явное содержание гип-нагогических и гипнопомпических галлюцинаций. Символическая репрезентация не играет никакой роли в феномене Исаковера; она состоит из следов ощущений, переживаемых в процессе кормления. Само по себе ощущение в сыром виде повторяется без какого-либо вмешательства со стороны психической цензуры, которая должна отредактировать его и привести к вторичной переработке, приспосабливая к требованиям ясности и логики и, в конечном счете, к принципу реальности. В «экране сна» Левина такие усилия становятся заметными, когда зрительное переживание переводится в нечто «имеющее смысл».
Мои наблюдения за развитием младенца приводят к изменению гипотез Исаковера и Левина. Они пришли к своим предположениям путем экстраполяции данных, полученных при анализе сновидений взрослых и гипнагогических, то есть предшествующих сну, ощущений. По моему мнению, эти экстраполяции и сделанные выводы верны, за исключением выводов о степени регрессии, на которую указывают эти явления. И Левин, и Исаковер основывали свои суждения на гипотезе Фрейда, что первым в жизни объектом является грудь. Они заключили, что на регрессию к груди во сне указывает содержание сновидения. Вообще говоря, сновидение имеет зрительное содержание, и примеры Левина, за исключением бессодержательного сновидения, относятся именно к нему. Прямое наблюдение, однако, показывает, что первым в жизни структурированным визуальным пер-цептом, выкристаллизованным из «разного рода световых пятен без какой-либо формы или протяженности» (von Senden , 1932), является человеческое лицо.
Как уже отмечалось, до трех месяцев жизни (и дольше) грудной младенец смотрит не на грудь, а на лицо матери. Это факт наблюдения. Он не смотрит на грудь, когда мать приближается к нему, он смотрит на ее лицо; он продолжает смотреть на ее лицо, когда держит ее сосок в своем рту
и манипулирует ее грудью. От момента, когда мать входит в комнату, и до конца кормления он смотрит на лицо своей матери.
Соответственно, я бы изменил также гипотезу Исаковера следующим образом: с визуальной точки зрения феномен Исаковера репрезентирует не приближающуюся грудь, а, скорее, визуально воспринимаемое человеческое лицо. Тактильные явления, о которых говорит Исаковер, рот, ощущающий нечто, что ощущается также на поверхности тела и чем можно манипулировать с помощью пальцев, соотносится с переживанием младенца тактильного контакта с грудью, ртом, оральной полостью, рукой и поверхностью кожи. Феномен Исаковера следует рассматривать как тотальное переживание, как синестезию нескольких органов чувств.
Таким образом, оральная полость представляет собой колыбель восприятия. Сохраняющиеся в неизменном виде следы памяти этих восприятий составляют сущность и основную часть феномена Исаковера. Измененные и расширенные, они будут также задействованы в опосредствовании следов памяти, которые позже станут шаблоном экрана сна по Левину. В экране сна мы имеем дело с амблиопическим восприятием младенцем лица; в феномене Исаковера с синестетическим восприятием младенца контакта в оральной полости, руки и кожи1.
Если феномен Исаковера представляет собой реактивацию записи восприятия младенцем контакта, то экран сна
1 Это объяснение, хотя и представляет собой незначительную модификацию гипотезы Левина об экране сна, не нуждается в специальном обсуждении. В наш век искусственного вскармливания можно было бы возразить, что большинство младенцев ни разу не видели груди, довольствуясь бутылочкой. Однако понятие «экран груди» у Левина является кодовым символом совокупности оральных ощущений, описанных мною выше. Передается ли пищевой объект посредством материнской груди или через резиновую соску пластиковой бутылочки, основной элемент переживания полости сохраняется (хотя резиновый сосок не выражает чисто человеческой реакции взаимодействия). Более того, даже если мать кормит младенца из бутылочки, ее лицо по-прежнему остается визуальным фактором, ее руки и тело передают тактильные ощущения, которые входят в «экран сна» Левина и в феномен Исаковера. Однако «современный прогресс» уже преуспел и в этом, изобретением подставки для бутылочек и привязыванием младенца к кроватке, устранив последние остатки человеческих отношений с родным ребенком. Хотелось бы знать, как изменятся сны поколения, выращенного таким способом.
81 пробуждает раннюю дистантную перцепцию. Как эти зачатки разрабатываются, развиваются и упрочиваются является темой последующих глав.
аффекты и становление восприятия
До сих пор я пытался ознакомить читателя в первую очередь с легкодоступным материалом наблюдений относительно этой архаической стадии развития, который я и другие авторы сумели собрать за эти годы. В своем обсуждении я пока намеренно не обращался к роли аффектов в этом раннем развитии, даже если аффекты, очевидные и разнообразные, совершенно отчетливо фигурируют в содержании данной книги.
Действительно, у новорожденного аффекты можно наблюдать только в их примитивной форме; мы вряд ли вправе называть их «аффектами», именно поэтому я говорил о возбуждении отрицательного качества и его противоположности покое; то и другое характерно для предтеч аффектов.
Тем не менее примитивность этих предтеч аффектов не делает их менее эффективными. Давление, оказываемое этими архаическими переживаниями, может быть совершенно невыносимым, но в результате оно вынуждает к адаптации. Насколько сильным может быть это давление, понимаешь только в экстремальных случаях. Поскольку все новорожденные совершают «крик рождения», мы относимся к нему как к несущественной и обычной детали родов. Мы редко перестаем думать, что эта первая вокализация новорожденного является в то же время его мучительным вдохом, чтобы вобрать воздух прежде, чем задохнуться.
В этом примере потребность и удовлетворение потребности настолько очевидны, что не заметить их невозможно. В исследовании развития первых восприятий младенца мы указали на то, что они возникают как функция потребности и удовлетворения потребности. В циркадном ритме жизни новорожденного потребности постоянно возвращаются в кратких интервалах в той или иной форме. Их удовлетворение не всегда немедленное событие.
Между ощущением потребности и ее исчезновением в результате удовлетворения потребности часто имеет место задержка. Эта задержка играет важную роль в адаптивном
развитии. Фрустрация, сопровождающая задержку, является основой адаптивного поведения и одного из наиболее важных адаптивных устройств, а именно следов памяти и памяти.
Обсуждая проверку реальности, Фрейд (1925а) указывает, что это вопрос того, «может ли нечто, находящееся в Я в виде репрезентации, вновь быть обнаружено в восприятии (реальности)»; далее он говорит: «Очевидно, что предварительным условием установления проверки реальности является то, что объекты, приносившие когда-то реальное удовлетворение, должны быть утрачены».
В наиболее ранний период развития восприятия, который я бы назвал первичной перцепцией посредством оральной полости, мы наблюдаем постоянный приток и отток двух первичных аффектов аффекта неудовольствия и аффекта удовольствия, в соответствии с усилением потребности и ее удовлетворением.
У новорожденного оральная зона и оральная полость исполняют две достаточно разные, но чрезвычайно важные для выживания функции. Одна функция это поглощение, обеспечивающее непосредственное физическое выживание индивида. Вторая функция восприятие, которое у новорожденного также начинается с ростральной части оральной зоны и оральной полости. Отсюда восприятие разветвится на пять основных модальностей: обоняние, осязание, вкус, зрение и слух. Поэтому основная репрезентация орального и периорального региона становится ведущей адаптивной организацией, обеспечивающей выживание вида. Неудивительно, что этот регион становится полем деятельности наиболее ранних динамических процессов, а очевидными индикаторами этой деятельности являются аффекты, о которых я говорил выше.
Из этого логически следует, что дальнейшее развитие восприятия также будет тесно связано с аффектом. То, что дело обстоит именно так, становится очевидным и в ряде вех в развитии дистантной перцепции, диакритического различения, реакции улыбки и их последовательностей. Как будет показано далее, аффект пролагает путь развития, это касается не только развития восприятия, но и развития всех остальных функций.
Независимо от наших собственных данных, эксперименты, проведенные на взрослых (Bruner and Goodman, 1947; Levine, Chien and Murphy, 1942; Sanford, 1936, 1937) пока-

83




зали, что потребность (которая, разумеется, вызывает аффект) вторгается в восприятие, нарушая его, и превращает реальность в нечто напоминающее исполнение желаний. Однако это лишь один край в спектре влияния аффекта на восприятие. Любой психоаналитик подтвердит, что восприятие находится под постоянным влиянием основного аффективного тона субъекта. Это не достигает действительного исполнения желания. Аффект окрашивает восприятие, делает его важным или неважным, придает ему ту или иную валентность; например, при скотомизации (Laforgue, 1930) аффект исключает некоторые перцепты, усиливая остальные. Наконец, аффекты определяют отношения между восприятием и познанием.
Вот почему в науке мы стараемся исключить роль аффекта и пытаемся подвести восприятие под определенную шкалу. Этот метод, который лично я считаю редукционист-ским, дал поразительные результаты в физических науках; он даже получил название «собственно научного метода». Однако когда этот метод измерения и исчисления безо всякой коррекции применяется к живому существу, в частности к человеку, он в конечном счете препятствует всякому развитию знания. Мы вспоминаем сетования Августина, процитированные в начале главы 2. У живого существа, особенно у человека, прежде всего аффекты служат объяснению поведения и психологических событий, а они пока не поддаются измерению.
ГЛАВА 3
ПРЕДТЕЧИ ОБЪЕКТОВ

Incipe, parve puer, risu cognoscere matrem! Мальчик, мать узнавай и ей начинай улыбаться!
Вергилий, эклога IV
Реакция улыбки
Начиная со второго месяца жизни человеческое лицо становится основным зрительным перцептом, которому оказывается предпочтение перед всеми остальными «предметами», окружающими ребенка. Теперь младенец обретает способность выделять лицо, отличая его от фона. Он полностью сосредоточивает на нем свое внимание. На третьем месяце эта «обращенность», возникающая в ответ на стимул человеческого лица, достигает кульминации в новой, отчетливой и специфической для человеческого вида реакции. К этому времени прогресс в физическом созревании и психологическом развитии ребенка позволяет ему координировать, по крайней мере, часть своего соматического оснащения и использовать его для выражения психологического переживания: теперь младенец реагирует на появление лица взрослого улыбкой. За исключением отмечаемого на втором месяце активного следования глазами за лицом взрослого, эта улыбка первое активное, направленное и намеренное поведенческое проявление, первый показатель перехода младенца от полной пассивности к началу активного поведения, которое отныне будет играть все более важную роль.
На третьем месяце жизни младенец реагирует на лицо взрослого улыбкой при соблюдении следующих условий: лицо должно находиться в движении и предстать перед ним анфас, так, чтобы он видел оба его глаза. Неважно, какая часть лица будет двигаться, неважно также, будет ли это

85



кивание или шевеление губ, и т. д. На этом возрастном уровне ничто другое, даже пища, не вызывает у ребенка такой реакции. Разумеется, если предъявить искусственно вскармливаемому ребенку уже знакомую ему бутылочку с молоком, соску и все остальное, в его поведении, скорее всего, произойдет выраженная перемена. Дети, опережающие в развитии свой хронологический возраст, в такой ситуации прекращают всякую иную деятельность, начиная порой заранее проделывать губами сосательные движения. Иногда эти дети пытаются протянуть ручки в сторону бутылки, но в любом случае они не приветствуют ее улыбкой. Менее развитые дети даже не изменяют в этом случае своего поведения, но на лицо взрослого они также реагируют улыбкой. Мы провели подробное экспериментальное исследование этого явления (Spitz and Wolf, 1946), обследовав популяцию из ста сорока шести детей от момента рождения до года. Эта группа оказалась разнородной по этнической, социальной и культурной принадлежности, как показано в таблице 3. Каждый ребенок был обследован в соответствии с методом, описанным в главе 2. Кроме того, с небольшими интервалами дети подвергались воздействию ряда стимулов и экспериментальных ситуаций.
Было установлено, что реакция улыбки возникает в качестве специфического возрастного поведенческого феномена в развитии ребенка в возрасте от двух до шести месяцев.
Таблица 3 Реакция улыбки в зависимости от расы и среды
Реакция

Воспитательное учреждение

Семья

Всего




Белые

Цветные

Индейцы

Белые

Индейцы




Улыбка

1_ 53

26

23

14

26

142


Отсутствие улыбки

1

1

-

1

-

3


Всего

54

27

23

15

26

145


При соблюдении указанных выше условий 98 процентов детей улыбались в этот период в ответ на появление лица любого человека, знакомого или чужого, независимо от пола и цвета кожи (р<0,001).
Хронологические рамки появления этой реакции строго ограничены. До наступления двухмесячного возраста лишь 2 процента нашей популяции младенцев улыбались 6 ответ на предъявление любого стимула (р<0,001).
Кроме того, после шестимесячного возраста подавляющее большинство нашей популяции младенцев уже переставало улыбаться, если стимул, вызывавший у них улыбку с третьего по шестой месяц жизни, исходил от незнакомца. Таким образом, во второй половине первого года жизни у более чем 95 процентов нашей популяции исчезает недифференцированная реакция улыбки на любое лицо. У менее 5 процентов детей, наблюдавшихся нами, реакция улыбки сохранялась. Иначе говоря, дети в возрасте до двух месяцев не реагируют улыбкой на кого-либо или что-либо; те же самые дети, достигнув возраста шести месяцев, сохраняют эту реакцию для матери и для друзей, одним словом, для объекта любви, и уже не улыбаются посторонним.
Экспериментальные данные
Мы проследили и исследовали элементы и значение стимула, вызывающего улыбку у младенца между концом второго и концом шестого месяца жизни. Мы изучали, действительно ли улыбка связана с объектными отношениями
младенца, и если да, то каким образом. Было установлено, что реакция улыбки у младенца на третьем месяце жизни, узнавание человеческого лица не свидетельствуют об истинных объектных отношениях. Собственно говоря, эту реакцию у трехмесячного ребенка вызывает не партнер-человек, не личность, не либидинозный объект, но всего лишь знак1

1 Определение понятия «знак» будет дано ниже
Рис. 5. Реакция на улыбающееся лицо

87
Правда, этим знаком является лицо человека, но, как подтвердили другие эксперименты, знак образуется не человеческим лицом в целом со всеми его деталями, но, скорее, избранным гештальтом внутри него. Этот избранный гештальт состоит изо лба, глаз и носа, причем находящихся в движении. Данное открытие было подтверждено исследованиями Рольфа Аренса (1954).
То, что ребенок реагирует именно на гештальт, а не на конкретную личность, доказывается и тем фактом, что его реакция не ограничена лишь одним индивидом (например, матерью); напротив, лица, на которые младенец реагирует улыбкой, могут меняться. Не только родная мать, но и любой другой человек, мужского или женского пола, белый или цветной, может на данной стадии вызвать у ребенка улыбку, выполнив условия, которым должен соответствовать избранный гештальт, чтобы послужить пусковым механизмом реакции.

Рис. 6. Реакция на лицо в профиль
Для подтверждения того, что пусковым механизмом, вызывающим улыбку, является знак-гештальт, состоящий из лица анфас, был проведен чрезвычайно простой эксперимент. В этом эксперименте устанавливался контакт с трехмесячным младенцем: наблюдатель кивал ему головой и улыбался, на что ребенок реагировал улыбкой и активными движениями (рис. 5). Затем экспериментатор поворачивал голову в профиль, продолжая кивать и улыбаться. В ответ ребенок прекращал улыбаться, и на его лице появлялось выражение недоумения (рис. 6).
Дети с опережающим развитием часто начинали искать глазами экспериментатора примерно в области уха, словно пытаясь найти его исчезнувший глаз; чувствительные дети реагировали своего рода шоком, после чего требовалось некоторое время, чтобы возобновить контакт. Этот эксперимент показывает, что трехмесячный ребенок еще не способен распознать лицо человека в профиль; иными словами, ребенок еще не узнает человека-партнера, он всего лишь воспринимает знак-гештальт, состоящий изо лба, глаз и носа. Если гештальт модифицируется за счет разворота в профиль, перцепт уже не распознается, утрачивая свои слабые объектные свойства.
Мы изучали качества гештальта, которые сочли вызыающим реакцию стимулом. Мы выделили эти свойства, последовательно исключая то один, то другой элемент, составляющий этот образ (например, закрывая один глаз, предъявляя ребенку неподвижное лицо, и т. д.). Затем мы заменили человеческое лицо картонной маской. Она вызывала реакцию улыбки у трехмесячных столь же эффективно, как и человеческое лицо. Преимущество маски заключалось в том, что ее проще было модифицировать, и это позволило нам выделить основные элементы, из которых должен состоять гештальт, оказывающий желаемое воздействие.
В результате этих экспериментов мы пришли к выводу, что улыбка младенца между третьим и шестым месяцем вызывается не человеческим лицом, а гештальтом-индикатором, знаком-гештальтом.
Если соотнести это открытие с системой психоаналитической теории, становится очевидным, что знак-гештальт не является подлинным объектом; поэтому я назвал его предобъектом. Ребенок распознает в этом знаке-гештальте не существенные характеристики либидинозного объекта, не те атрибуты, которые побуждают объект обслуживать нужды ребенка, защищать и опекать его. На предобъектной стадии ребенок различает лишь вторичные, внешние и несущественные признаки, он узнает знак-гештальт, представляющий особую конфигурацию человеческого лица, но не специфического, конкретного лица, а любого лица, лишь бы оно представало перед ним анфас и в движении.
Узнавание определенного лица требует дальнейшего развития; пройдет еще четырешесть месяцев, прежде чем ребенок обретет способность выделять одно лицо из множества других, наделять лицо атрибутами объекта. Другими

89




словами, ребенок приобретет способность преобразовывать то, что было лишь знаком-гештальтом, в свой индивидуальный и неповторимый объект любви. Это станет внешним признаком интрапсихического процесса формирования объекта, наблюдаемой частью установления либидинозного объекта.
Знак-гештальт, который младенец распознает в возрасте трех месяцев (что доказывается возникновением реакции улыбки), является переходом от восприятия «вещей» (этим термином мы обозначаем «объект» академической психологии) к установлению либидинозного объекта. Последний отличается от «вещей», а также от предобъекта тем, то приобретает существенные признаки в процессе взаимного общения матери и ребенка. В этом взаимодействии объект или, вернее, то, чему предстоит стать объектом, постепенно наделяется либидинозными свойствами. Индивидуальная история этих катектических вложений, то есть генезис основных свойств, которые присущи либидинозному объекту и отличают его от «вещей». Эти важнейшие свойства объекта обязаны своей относительной неизменностью вопреки всем жизненным переменам как раз этому генезису. Их внешние атрибуты несущественны и поэтому, как уже отмечалось, могут меняться. Кроме того, атрибуты «вещей» составляют только внешние признаки; эти вещи не обладают существенными, исторически развившимися атрибутами, и поэтому любая перемена, любая модификация этих внешних признаков делает узнавание «вещи» проблематичным или невозможным.
Знак-гештальт в сущности является лишь отличительным признаком «вещей», их общим атрибутом. Сами по себе «вещи» постоянны; но это внешнее постоянство несовместимо со свойствами либидинозного объекта. Следовательно, знак-гештальт, на который ребенок реагирует в возрасте трех месяцев, не может сохраняться долго. Но поскольку этот знак-гештальт в ходе развития объектных отношений преобразуется в сигнал, он наделяется качеством, превосходящим атрибуты «вещей». Таким образом ему обеспечивается роль в «эмбриологии» возникающего из него либидинозного объекта.
Для подтверждения этих предположений можно провести эксперименты столь же простые и убедительные, как опыт с поворотом лица в профиль, когда ребенку предъявляется картонная карнавальная маска. Фильмы (Spitz:г,

1948а), запечатлевшие проведение этого опыта, демонстрируют, что в возрасте трех месяцев ребенок с такой же готовностью улыбается маске, как и лицу (рис. 7), и что улыбка исчезает, когда маска поворачивается в профиль (рис. 8).
Рис. 7 Реакция на маску анфас
Рис. 8. Реакция на маску 6 профиль
Мы провели дальнейшие опыты с целью выяснить, какие элементы в конфигурации лица необходимы для того, чтобы вызвать реакцию улыбки.
Мы последовательно закрывали разные части своего лица кусками белого картона и предъявляли такое лицо (в движении) младенцу. Когда закрытой оставалась нижняя часть лица, улыбка тем не менее возникала, однако если исчезала верхняя половина лица, включая глаза, или если хотя бы один из двух глаз был невидим, у младенца не удавалось вызвать этой реакции. Если наблюдатель закры-

91 вал один или оба глаза в тот момент, когда младенец уже начинал улыбаться в ответ на его покачивание головой, улыбка внезапно исчезала!.
Эти эксперименты убедительно показывают, что реакцию улыбки у младенца вызывает не индивидуальное человеческое лицо и даже не лицо как таковое, а специфическая конфигурация внутри лица. Эту конфигурацию составляют области лба, глаз и носа. Центром знака-гештальта являются глаза. По моему мнению, глаза являются в этой конфигурации ключевым стимулом ШМ, согласно более раннему определению (Spitz, 1955с, 1957), и, вероятно, имеют ценность для выживания. Данное суждение нашло подтверждение в экспериментах Аренса (1954) на человеке и Харлоу на резусах (личное сообщение, 1961).
Наконец, здесь стоит отметить, что в ходе наших экспериментов нам удалось выработать сверхнормальный стимул (Tinbergen, 1951). Для человеческого младенца сверхнормальный стимул состоит в замене улыбки и покачивания головой растягиванием до предела губ, напоминающим движение обнажающего клыки хищника. Этот сверхнормальный стимул вызывает у младенца улыбку быстрее и чаще, нежели улыбка и кивание. Можно предположить, что мы имеем дело с дополнительным стимулом, который подчиняется закону гетерогенной суммации (Spitz, 1940; Tinbergen, 1951).
Можно задать вопрос: почему вызывающий реакцию раздражитель должен находиться в движении? Подробное обсуждение этой проблемы завело бы нас слишком далеко в дебри филогенеза и психологии животных. Однако в целом я бы предложил следующую гипотезу: дело не в том, что вызывающий реакцию раздражитель должен находиться в движении, а в том, что движение является неотъемлемой частью этого раздражителя, движение самый эффективный способ отделить фигуру от фона. Как было видно из
1 Я и мои сотрудники продолжили этот эксперимент с целью прояснить дальнейшие детали естественной истории реакции улыбки. Этими экспериментами были подтверждены основные данные, такие, как возраст ребенка при возникновении и исчезновении этой реакции, вызывающий ее стимул, и т. д. Появились и новые данные, которые могут пролить дополнительный свет на становление и функционирование психики младенца. Например, благодаря нашим последним экспериментам появилась новая информация о возникновении восприятия глубины (см. главу 4). Обсуждение наших данных см. в: Ро1ак, Emde and Spitz, 1964, 1965.
проведенных опытов, вызывающий реакцию раздражитель обладает признаками гештальта, а движение, по-видимому, усиливает эти признаки. Вот почему я считаю вполне вероятным, что движение является неотъемлемой составной частью врожденного ключевого стимула IRM реакции улыбки.
Все это выглядит весьма механистически: знак-гештальт пусковой механизм, вызывающий врожденную реакцию. Читатель вправе спросить: быть может, наших детей с тем же успехом могла бы воспитывать механическая кукла, обладающая знаком-гештальтом? Ответ отрицательный, а почему мы объясним в последующих главах1. Пока же достаточно сказать, что, хотя врожденное оснащение доступно младенцу с первой минуты жизни, оно тем не менее нуждается в активации; искру жизни это оснащение получает при контакте с другим человеческим существом, партнером, матерью. Эти взаимоотношения ничем заменить невозможно. Только взаимные отношения могут создать в развитии ребенка фактор переживания, состоящий, как тому и следует быть, из постоянного циклического обмена, где главную роль играют аффекты. Если младенец испытывает какую-то потребность, она вызывает у него аффект, ведущий к таким изменениям поведения, которые в свою очередь вызовут аффективную реакцию и соответствующее поведение матери: мать ведет себя так, словно она «понимает», какая именно потребность вызывает у младенца эти аффективные проявления (Spitz, 1962, 1963а, b, с). Отношения между механической куклой и младенцем могут быть лишь односторонними. Но только способность поочередно брать и давать с постоянной сменой и движением отдельных элементов (при неизменной сумме диадических отношений) составляет суть того, что мы пытаемся описать и представить нашему читателю.
Взаимная обратная связь в диаде между ребенком и матерью, матерью и ребенком представляет непрерывный поток. Тем не менее в основе своей диада остается асимметричной. Вклад матери в эти отношения совершенно отличается от вклада ребенка. Каждый из партнеров дополняет другого: если мать предоставляет ребенку то, в чем нуждается он, то ребенок в свою очередь (хотя это и не является пока еще общепризнанным) дает матери то, в чем нуждается она.
1 Харлоу в серии экспериментов с резусами доказывает именно это (Наг1оw, 1959, 1960а, b, с, d, е, 1962; Spitz, 1962, 1963а, b, с).

93 От пассивной рецепции к активным объектным отношениям
То, о чем говорилось в последних абзацах предыдущего раздела, приводит нас к неизбежному выводу: в начале жизни мать, человеческий партнер ребенка, оказывается посредником в любом восприятии, в любом действии, ин-сайте, познании. Нам удалось получить доказательства этого в сфере зрительного восприятия. Поскольку глаза ребенка следуют за каждым движением матери, поскольку ему удается выделить и установить знак-гештальт в рамках лица матери, то, следовательно, с помощью матери ребенок выделяет в хаосе окружающих его бессмысленных «вещей» некую имеющую смысл реальность. Благодаря продолжительному аффективному взаимодействию эта реальность, лицо матери, приобретает все большее значение для ребенка.
Процесс выделения значимой реальности из множества бессмысленных вещей и установления ее в качестве знака-гештальта является частью процесса научения. Так осуществляется переход от состояния, в котором младенец воспринимает мир лишь эмоционально, к более дифференцированному состоянию, в котором он уже начинает различать, или, как я предпочитаю говорить, воспринимает мир диакритическим способом. Наши фильмы убедительно показывают, как грудь матери, ее пальцы дают малышу множество тактильных стимулов; как эти стимулы предоставляют ему возможность научиться восприятию и ориентации; как младенец воспринимает поверхностное прикосновение, глубокую чувствительность и изменение равновесия, соприкасаясь с телом матери и реагируя на ее движения. Едва ли нужно добавлять к этому, что голос матери является для ребенка жизненно важным акустическим стимулом, подготавливающим развитие речи.
Между тем стоит также отметить, что развитие речи, происходящее в первый год жизни, представляет собой сложный процесс, включающий как восприятие, так и разрядку энергии. В качестве физиологического феномена овладение речью снабжает нас также дополнительной информацией о переходе ребенка от состояния пассивности (в котором разрядка напряжения следует принципу удовольствиянеудовольствия) к состоянию активности, в котором разрядка сама по себе становится источником удовлетворения. С этого момента активность (в наиболее примитивной форме иг-
ровой деятельности) начинает участвовать в развитии. Издаваемые малышом звуки, первоначально помогавшие разрядке напряжения, подвергаются постоянному изменению до тех пор, пока лепет не превращается в игру, в которой ребенок повторяет и воспроизводит звуки, издаваемые им самим. Первоначально младенец не различает звуки, доносящиеся извне и произносимые им самим, но в ходе созревания в первые два месяца жизни различные отделы органов восприятия отделяются друг от друга. В определенный момент (хронологически, примерно на третьем месяце жизни) младенец замечает, что он может прислушиваться к звукам, которые он сам издает, и что его собственные звуки отличаются от доносящихся извне. На звуки, исходящие от внешнего мира, младенец повлиять не может, однако он способен развлечь самого себя, издавая собственные интересные звуки или прекращая их издавать.
Эта активность кажется мне одним из наиболее ранних видов деятельности, в которых младенец испытывает свое всемогущество. Теперь ребенок уже прислушивается к своей вокализации. Вокализация по-прежнему помогает разрядке напряжения и получению удовольствия, однако в его жизни появляется и новое удовольствие: умение самому создавать нечто, что другой отдел воспринимающего аппарата может воспринять в качестве стимула. Теперь, начиная с третьего месяца жизни мы можем наблюдать, как ребенок экспериментирует с достигнутым умением, лепеча целые монологи. Вскоре мы увидим, как ребенок ритмично повторяет звуки, варьируя их, то переднеязычные, то губные. При этом он внимательно прислушивается к ним, а затем повторяет снова и снова, создавая собственное эхо, первое акустическое подражание. Через полгода ребенок начнет использовать этот опыт, подражая звукам, произносимым матерью.
Эта последовательность иллюстрирует также и менее существенную деталь перехода от нарциссического уровня, на котором ребенок воспринимает себя в качестве объекта, к уровню объектных отношений. К концу первого года жизни, когда ребенок повторяет за матерью звуки (и слова), он заменяет аутический объект собственной персоны объектом из внешнего мира, личностью матери.
В то же время эти игры представляют собой субстрат иного аспекта в зарождении и развитии объектных отношений. Повторение звуков первоначально тех, которые исходят от ребенка, затем произносимых матерью шаг за
95
шагом, почти незаметно для наблюдателя приведет к появлению семантических сигналов. Однако, прежде чем это случится, должны произойти важные динамические трансформации, чтобы в детской психике образовались совершенно новые структуры.

Роль аффектов в отношениях
между матерью и ребенком
Мы вынуждены еще раз вернуться к началу и обсудить всеобъемлющую роль матери в возникновении и развитии сознания младенца, ее жизненно важное участие в процессах научения. В данном контексте едва ли можно переоценить значение чувств матери к своему ребенку. Известно, что эти чувства могут достаточно сильно варьировать, однако эти различия не получили должной оценки, поскольку подавляющее большинство женщин становятся нежными, любящими и преданными матерями. Они создают в отношениях матери и ребенка то, что я бы назвал эмоциональным климатом, который во всех отношениях способствует развитию малыша. < Этот климат создается чувствами матери к ребенку. Ее любовь и нежность превращают его в объект неисчерпаемого интереса, благодаря которому мать предлагает своему ребенку постоянно обновляющийся, богатый и разнообразный мир жизненно важных впечатлений. Эти впечатления оказываются столь важными для ребенка именно потому, что они вплетены в материнские аффекты, этими аффектами обогащены и раскрашены; ребенок же в свою очередь аффективно реагирует на аффект матери. Для младенчества это крайне важно, поскольку в данном возрасте аффекты имеют гораздо большее значение, нежели на более поздних этапах жизни. В течение первых нескольких месяцев в переживаниях младенца преобладают аффективное восприятие и аффекты, практически исключающие все остальные способы восприятия. С психологической точки зрения сенсориум, аппарат восприятия и сенсорное различение пока еще недостаточно развиты. Более того, значительная часть этого аппарата даже не достигла зрелости. Следовательно, эмоциональное отношение матери, ее аффекты помогают ориентировать аффекты младенца и привносят качество реальной жизни в его опыт.
Разумеется, все матери разные. Дело осложняется еще и тем, что каждая мать меняется даже по отношению к самой себе, изо дня в день, с часу на час, от ситуации к ситуации.
Индивидуальная личность младенца в циклическом процессе реагирует на этот меняющийся паттерн, влияя на аффекты матери своим поведением и установками. В соответствии с личностью матери для нее будет очень важно, опережает ли ее ребенок в развитии или отстает, «легкий » он или «трудный», послушный или шумный.
Эти изменения иллюстрируются появившейся на третьем месяце жизни реакцией улыбки. Однако данный возраст является лишь среднестатистическим самое раннее появление реакции улыбки, запечатленное в нашем фильме, произошло у одного ребенка уже на двадцать шестой день жизни. Но реакция улыбки может возникнуть и значительно позднее, только на пятом или шестом месяце жизни. Совершенно очевидно, что подобные различия оказывают огромное влияние на эмоциональный климат отношений матери и ребенка. Реакция улыбки это лишь один пример, к тому же не самый значительный, среди множества вариаций поведения и поведенческих проявлений, которые управляют разнообразными отношениями, складывающимися между матерью и ребенком.
Рассмотрим и другой пример: поведение ребенка при кормлении. В конечном счете реакция улыбки имеет лишь две возможности: она либо есть, либо ее нет. И наоборот, вариации поведения младенца при кормлении практически неисчерпаемы. Встречаются хорошие едоки, которые принимают пищу быстро, полностью, с удовольствием и с последним глотком засыпают. Бывают плохие едоки: их приходится бесконечно уговаривать, они не съедают того, что следует; иной ребенок вполне удовлетворяется четырьмя или пятью дневными кормлениями и прекрасно спит ночью, а иные негодники отказываются от ужина, но зато несколько раз за ночь желают поесть и т. д. Очевидно, эти различия в поведении ребенка влияют на отношения в диаде. Снисходительная мать будет реагировать иначе, нежели отвергающая или враждебная, спокойная мать отличается от тревожной или испытывающей чувство вины. Столь же очевидно, что проблемы матери отражаются на поведении ребенка, приводя при определенных обстоятельствах к эскалации конфликта. Пример патологии, к которой могут привести нарушения во взаимоотношениях матери и ребенка, будет дан в разделе о колике в трехмесячном возрасте.
Нам могут возразить, что мать не является единственным человеком в окружении ребенка, не является она и

97 единственным человеком, способным оказать эмоциональное влияние, поскольку эта среда включает отца, братьев и сестер, родственников и прочих людей, которые могут иметь для ребенка аффективное значение. Даже культурные традиции и обычаи оказывают на ребенка влияние уже на первом году жизни. Все это самоочевидно, но тем не менее мы порой забываем, что в нашей западной культуре эти влияния сообщаются ребенку через мать или заменяющего ее лица. Именно по этой причине я сосредоточил исследования преимущественно на проблеме отношений матери и ребенка. Более того, в первые месяцы и даже годы жизни отношения матери и ребенка представляют собой психологический фактор, на который легче всего повлиять терапевтическим или профилактическим вмешательством, и поэтому они в первую очередь заслуживают особого внимания и тщательного изучения.
В отношениях матери и ребенка мать представляет окружающую среду, можно даже сказать, что мать является основным представителем внешнего мира. Со стороны ребенка исходные данные заключены в наследственном оснащении младенца, состоящем из предрасположенности и созревания.
Ни в коем случае нельзя пренебрегать значением развития нервной системы, как эмбриологического, так и эпигенетического, в первые месяцы и годы жизни. Без созревания нервной системы оказались бы невозможны никакие действия и паттерны поведения. В результате взаимодействия физиологического созревания и психологического развития многие функции подвергаются изменению. До определенной степени эти изменения остаются независимыми от окружающей среды, поскольку последовательность созревания в значительной мере задается от рождения. Мы не станем обсуждать здесь этот вопрос, поскольку исследование дан ной проблемы не является необходимым для нашей работы. Для поставленной в настоящий момент задачи существенны следующие факторы: с одной стороны, мать с ее зрелой и структурированной индивидуальностью; с другой ребенок, индивидуальность которого прогрессивно развертывается, развивается и утверждается; оба они находятся в постоянном циклическом взаимодействии друг с другом. И мать, и ребенок живут не в вакууме, но в социоэкономи- ческой среде, первыми представителями которой становятся ближайшие члены семьи, в то время как более отдаленными

факторами этой среды являются этническая группа, культура, техника, национальная принадлежность, исторический период и традиции. Позднее мы вернемся к обсуждению двух действительно важных факторов, которые образуют пару мать-дитя (Benedek 1938, 1949; Mahler, 1952). Подобные рассуждения с очевидностью доказывают, что объектные отношения развиваются от появления предобъекта к наделению матери свойствами либидинозного объекта. Теперь мы рассмотрим последствия установления предобъекта, а в дальнейших главах более подробно обсудим природу, состав и трансформацию объектных отношений, подготавливающих психологические структуры, которые в конечном счете приведут к установлению либидинозного объекта.
Теоретическое значение установления предобъекта
Последствия и значение установления предтечи либидинозного объекта таковы.
А. На данной стадии младенец перестает сосредоточиваться на том, что я назвал рецепцией поступающих изнутри стимулов, и обращается к перцепции стимулов, приходящих извне.
Б. Этот переход обусловлен тем, что младенец достиг способности временно приостанавливать безусловное функционирование принципа удовольствия-неудовольствия, который требует сосредоточения всего его внимания на стимулах, поступающих изнутри. Взамен ребенок может не удовлетворять эту потребность достаточно долго, с тем, чтобы катектировать наличие внешних стимулов, передаваемых органами чувств. Проще говоря, начинает функционировать принцип реальности.
В. Тот факт, что отныне ребенок способен распознавать человеческое лицо и подтверждать свое узнавание ответной улыбкой, доказывает, что уже отложились мнемические следы, а это в свою очередь предполагает разделение в психическом аппарате. Мы называем составные части этого аппаратасознательное, предсознательное и бессознательное. Другими словами, мы начинаем применять топографический подход.
Г. Далее, эта реакция показывает, что ребенок научился переносить катектический заряд с одной психической

99 функции на другую, с одного мнемического следа на другой. Узнавание знака-гештальта предполагает катек-тический сдвиг с сенсорной презентации перцепта (человеческое лицо в настоящий момент) на сопоставляемый с перцептом мнемический след (человеческое лицо, воспринятое в прошлом).
Д. Способность переносить катексис с одного мнемического следа на другой (сопоставляя «то, что откладывается внутри в качестве образа, с тем, что воспринимается вовне » [Freud, 1925а]) соответствует предложенному Фрейдом определению процесса мышления1.
Е. В целом это развитие совпадает с появлением рудиментарного Я. В соматопсихике произошла структурализа-ция: Я и Оно отделяются друг от друга, и начинает функционировать рудиментарное Я. Неуклюжие, обычно неудачные, но явно направленные и намеренные действия, которые начинает совершать младенец, являются признаками функционирования его Я. С самого начала они направлены на овладение и защиту. Контролирующие операции рудиментарного Я отражаются в усилении координации и направленности мышечной активности. Фрейд (1923) называет это рудиментарное Я телесным Я. Оно станет частью того, что Гартманн (1939) назвал «бесконфликтной сферой Я». В то же время уже в этом архаическом предшественнике Я мы отмечаем тенденцию к синтезу. Эту тенденцию различные авторы описывали с разных точек зрения. Наиболее широко признано описание Нунберга, который назвал это свойство синтетической функцией Я. Гартманн (1950) предложил концепцию организующей функции Я, что, на мой взгляд, представляет лишь еще один аспект той же тенденции.
1 В своей статье «Формулировка двух принципов психического события» Фрейд (1911) описывает мышление следующим образом: «По сути, это своего рода пробное действие, сопровождающееся смещением относительно небольших количеств энергии наряду с их меньшим расходом (разрядкой)». В статье о «человеке-крысе» Фрейд (1909) определяет мышление так: «...процессы мышления обычно осуществляются (с целью экономии) с меньшими перемещениями энергии, вероятно, на более высоком уровне (катексиса), нежели действия, направленные на достижение разрядки или на изменение внешнего мира». Эту гипотезу Фрейд высказывает в своем «Проекте научной психологии». В той же книге (1895) и в седьмой главе «Толкования сновидений» (1900) он разрабатывает эту идею более подробно.

Как указывалось в другом месте (Spitz, 1959), я считаю эту тенденцию универсальной для живой материи. Впервые я заговорил о ней в 1936 году как о «тенденции к интеграции»; она ведет от органики, то есть от эмбриологии, к психологии и сфере развития. На мои идеи значительное влияние оказала выдвинутая Гловером (1933,1943) концепция ядер Я. В более ранней формулировке Гловер говорит о «модели или прототипе независимого автономного примитивного ядра Я» (Glover, 1932). В качестве примера он указывает оральную систему, удовлетворяющую инстинкт, направленный на «объект» (сосок матери). Эта концепция полностью соответствует моим взглядам. Я также считаю, что Я состоит из нескольких частей, имеющих свои врожденные прототипы, как правило, филогенетически передаваемые физиологические функции, а также врожденные паттерны поведения. Позднее (1943) Гловер, по-видимому, несколько пересмотрел свою теорию, изъяв из нее всякое упоминание о физиологическом или ином прототипе и сформулировав определение в чисто психических терминах. Тем не менее он добавляет, что душа с самого начала обладает синтетической функцией, действующей с нарастающей силой.
В отношении синтезирующей функции психики я опять-таки полностью согласен с Гловером, хотя отношу возрастной уровень формирования рудиментарного Я на гораздо более ранние сроки, нежели Гловер, датируя его третьим месяцем жизни. Я по-прежнему убежден, что переход от соматического к психологическому является непрерывным, и поэтому прототипы психических ядер Я должны обнаруживаться в физиологических функциях и соматическом поведении. Примером может послужить IRM-подобная функция восприятия знака-гештальта, вызывающего реакцию улыбки, или рефлекс укоренения и его различные функции: с одной стороны, с точки зрения возбуждающего аппетит поведения, а с другой с точки зрения поведения при поглощении пищи (Spitz, 1957); можно также сослаться на паттерн сна и бодрствования (Giggord, 1960) и т. д.
Эти прототипы ядер Я, более или менее автономные при рождении, будут затем служить новорожденному в его предобъектных отношениях с матерью. В ходе подобного взаимодействия они модифицируются в результате катекти-ческого вложения, наделяются психическим содержанием и преображаются в психические ядра Я.

101 В возрасте трех месяцев происходит важный шаг к интеграции, многие разрозненные ядра Я собираются воедино в структуру более высокого уровня сложности и образуют рудиментарное Я.
Являясь продуктом интеграционных сил, действующих в живой материи, Я в свою очередь становится гравитационным центром организации, координации и интеграции. Сила притяжения возрастает экспоненциально как функция от возрастающего числа ядер Я, которые ему удается интегрировать в свою структуру.
Изолированные ядра Я, первоначально сравнительно беспомощные и тянущие в разные стороны, становятся постоянно возрастающей силой, начиная работать согласованно в едином направлении, дополнять, поддерживать и подкреплять друг друга.
Ж. Защитная функция барьера стимулов берется под контроль возникающего Я.
При рождении некатектированное состояние органов чувств образует барьер стимулов (Spitz:г, 1955Ь). Следовательно, прогрессивное созревание проводящих путей нервной системы и нарастание катексиса центральной репрезентации сенсорных рецепторов постепенно снизят этот порог, защищающий от внешнего восприятия. В то же время катектические процессы, запущенные деятельностью ядер Я, приводят к синтезу этих ядер, завершающемуся возникновением рудиментарного Я, то есть центральной управляющей организации. Рудиментарное Я замещает первоначальную примитивную защиту барьера стимулов более гибкой и качественной, а именно селекцией поступающих стимулов.
Отныне энергетические заряды, возбуждаемые поступающими стимулами, могут быть разделены и распределены между различными системами мнемических следов, помещены в резерв или, если понадобится, разряжены в форме направленного действия, а не только случайного диффузного возбуждения. Способность младенца к направленному действию ведет к быстро прогрессирующему развитию всего разнообразия систем Я, начиная с телесного Я, к которому в дальнейшем добавляются другие. Направленное действие становится уже не только выходом для разрядки либиди-нозной и агрессивной энергии, но и приемом для достижения господства и контроля психическими средствами, тем самым также ускоряя развитие. В литературе эта функция направленной активности, действий как таковых, способству-

ющих развитию в течение первого года жизни, до сих пор учитывалась недостаточно. Мы часто рассуждаем об агрессивных влечениях, но редко вспоминаем, что агрессивные влечения отнюдь не ограничиваются проявлениями враждебности. Основная и гораздо более важная часть агрессивного влечения служит источником любого движения, всей активности, большой или малой, и в конечном счете становится ведущим принципом самой жизни (Spitz, 1953а).
Та часть агрессии, которая отводится на целенаправленное действие, сталкивается с определенными трудностями, но она может найти и некоторые способы, облегчающие достижение своей цели. Способы достижения цели определяют паттерны и структуру действия. Пропорционально успеху этих действий подобные паттерны получают предпочтение перед ненаправленной разрядкой агрессии; позднее эти схемы действия приведут к консолидации различных аппаратов Я (то есть локомоции, речи и т. д.). Мне представляется очень важным более тщательно изучить эти ранние паттерны поведения и то, как они складываются в рамках объектных отношений, в свою очередь влияя на эти отношения. Выявление движущих сил, лежащих в основе этих паттернов поведения, может оказаться существенным вкладом в психоаналитическую теорию обучения.
3. Даже наивный наблюдатель, не обремененный теорией,
не может не заметить мгновенного перехода младенца
от пассивности к активности в период, когда возникает
реакция улыбки.
И. Наконец, появление реакции улыбки означает начало
социальных отношений. Это прототип и предпосылка
всех дальнейших социальных отношений.
Я перечислил девять аспектов глобального феномена, который можно считать признаком перехода от первичного нарциссического состояния к стадии предобъектных отношений. Исходным пунктом мы считаем совпадение всех девяти аспектов данного феномена, несколько из них мы обсудим в дальнейшем. Нам, однако, не следует упускать из виду и тот факт, что в этот момент, то есть в возрасте трех месяцев, психическая структура по-прежнему пребывает в зачаточном состоянии, Я остается чисто рудиментарным, а объектные отношения устанавливаются на стадии предтечи объектов.


103 ГЛАВА 6
Пластичность детской психики
Первый год жизни является наиболее пластичным периодом в развитии человека. Ребенок рождается с минимальным набором уже сформированных паттернов поведения и в течение первого года жизни должен приобрести множество адаптивных навыков. Давление адаптации чрезвычайно велико, развитие происходит стремительно, подчас бурно. В дальнейшей жизни человеку уже никогда не придется учиться столь многому в столь короткий срок.
В этот период младенец проходит несколько стадий, каждая из которых означает существенные изменения по сравнению с предыдущей. Появление реакции улыбки маркирует конец первой стадии стадии недифференциации, совпадающей с периодом наибольшей беспомощности ребенка. На мой взгляд, именно эта беспомощность и становится одной из причин пластичности детской психики. Второй причиной является отсутствие (по крайней мере, в первые шесть месяцев жизни) прочно установленной и надежно функционирующей организации Я.
После стадии полной беспомощности и пассивности первых трех месяцев ребенок проходит через стадию, когда он исследует, изучает и расширяет территорию, которой он успел овладеть к этому времени. Исследование осуществляется в постоянном обмене и взаимодействии с предобъек-том. Это взаимодействие не исключалось и прежде, однако теперь оно приобретает новые свойства, поскольку ребенок достиг направленной активности и структурированного поведения. Теперь паттерны поведения взаимно используются ребенком и будущим объектом либидо, и в таком взаимодействии ребенок испытывает и устанавливает пределы своих нынешних возможностей. Шаг за шагом он раздвигает границы, внутри которых он преобразует давление агрессивных и либидинозных влечений в направленные действия.
 Переходные стадии
В химии момент соединения элементов в молекулу именуется нахождением in statu nascendi, поскольку на этой стадии связь между молекулами остается лабильной. Отнюдь не будет метафорой сказать, что, хотя ребенок уже появился на свет, в свой первый год он еще пребывает in statu nascendi, в процессе рождения. Вслед за переходом от безобъектной стадии ненаправленной активности к стадии направляемой Я структурированной активности должен осуществиться следующий переход к более высокому уровню интеграции. Путь от одного уровня к другому, разумеется, состоит из проб и ошибок и поэтому усеян ловушками.
На переходной стадии переживания ребенка имеют гораздо более серьезные последствия, нежели в другие периоды, когда психическая организация является более стабильной. Если ребенок подвергается травме в переходные периоды, за этим следуют специфические и подчас весьма серьезные последствия. Я употребляю термин «специфические » вполне обоснованно, поскольку каждая переходная стадия оказывается уязвимой для травм одного порядка, но практически невосприимчивой к другим. В целом это происходит потому, что внутри каждого переходного периода развиваются адаптивные приспособления1, оптимально соответствующие именно этому периоду. Однако в начале переходной стадии новые приспособления еще не вполне готовы и поэтому организму приходится обходиться приспособлениями, унаследованными от предыдущего периода, хотя они уже не годятся для выполнения новых задач. В результате возникает некое междуцарствие, сумеречная зона, в которой, естественно, организм оказывается более уязвимым, чем в предшествующий или последующий период. Сравнительно малые повреждения, которые могли бы остаться вовсе незамеченными на, скажем, второй стадии и были бы легко преодолены на четвертой, в переходный период оборачиваются травмой. Каждая из последовательных (переходных) стадий, по всей видимости, обладает собственным набором специфических для этого возраста адаптивных приспособлений.
'Термином «адаптивные приспособления» здесь обозначаются как паттерны поведения, так и психологические механизмы, служащие переработке стимулов; этот термин включает также защитные механизмы Я.

105 В следующих главах я вернусь к теме специфической для каждого возраста уязвимости; сейчас же я хотел бы проиллюстрировать тот факт, что один и тот же стимул приобретает совершенно разные значения, один и тот же опыт по-разному воспринимается, переживается, интерпретируется и вызывает различную реакцию в зависимости от стадии, на которой ребенок с ним сталкивается. Зачастую это различие имеет фундаментальное значение.
Иэменения значения и реакции
Любой психоаналитик прекрасно знаком со следующей ситуацией: наблюдение за первосценой в эдиповой фазе, в пубертатный или климактерический период имеет совершенно разные значения как с точки зрения интерпретации этой сцены, так и с точки зрения последствий для наблюдателя. Столь же велики различия и в том случае, когда мы сравниваем восприятия одного и того же опыта на различных переходных стадиях младенчества.
Мы провели следующий эксперимент1: в качестве стандартного стимула для вызова ответной улыбки использовалась карнавальная маска, изображавшая улыбающееся лицо. Мы предъявляли эту маску Джесси в возрасте трех, семи с поло виной и четырнадцати месяцев. Возраст выбирался отнюдь не случайно: это три последовательных периода, в которые сред нестатистический ребенок переходит от одного уровня психологической интеграции к следующему, более высокому и сложному. Джесси реагировала следующим образом.
1. В три месяца маска вызывала в ответ улыбку.
2. Когда маска была предъявлена Джесси в возрасте семи с половиной месяцев, девочка засмеялась, бесстрашно приблизилась к маске, попыталась выковырять из нее кусочки мрамора, изображавшие глаза, при этом активно стремясь вскарабкаться на колени наблюдателю.
3. К четырнадцати месяцам у Джесси установился прочный контакт с наблюдателем (женщиной), но когда та надела маску, на лице ребенка появилось испуганное выражение, Джесси с криком отвернулась и убежала в угол. Позднее Джесси уговорили потрогать маску, и, взяв ее в руки, она начала кусать ее глаза.
1 Этот эксперимент снят в фильме, посвященном реакции улыбки (Spitz, 1948а).
Как следует интерпретировать различие между тремя реакциями одного и того же вполне нормального и здорового ребенка в свете объектных отношений и развития Я?
В первом эксперименте мы застали ребенка в момент перехода от безобъектной стадии к предобъектной. При таком переходе знак-гештальт с двумя глазами, лбом и носом в движении сигнализирует о приближении объекта, удовлетворяющего потребности ребенка. Маска соответствует признакам этого знака-гештальта, и потому реакция на маску является позитивной: ребенок улыбается.
В этот же переходный период из множества разрозненных ядер Я интегрируется первое рудиментарное Я1.
К моменту второго эксперимента ребенок находится в переходной стадии между реакцией на знак-гештальт и выделением и узнаванием собственно либидинозного объекта. Знак-гештальт еще не утратил эффективности, либиди-нозный объект еще не достиг исключительности; ребенок улыбается при виде знака-гештальта (маски), активно приближается к нему и его исследует. Девочка вовлекает наблюдателя, которого она воспринимает в качестве «друга», в свою игру с маской, затевая активное общение.
Я Джесси добилось большого прогресса по сравнению с трехмесячным уровнем; благодаря опыту, приобретенному в процессе взаимных объектных отношений, девочка устанавливала и расширяла границы, и теперь ее Я превратилось в центральную управляющую организацию. Телесное Я подчиняется ее желаниям и служит осуществлению ее намерений..
Однако это телесное Я является теперь уже только частью, аппаратом более высокой организации Я, служащим развертыванию секторов Я, связанных с произвольным движением, которые в свою очередь были активизированы недавно развившимися аффективными структурами. Разумеется, теперь мы имеем дело с удивительно сложной психической
1 В частности, ядра Я, связанные с принятием пищи и сочетающие соматопсихические репрезентации орального региона, руки и т. д.; ядра Я, возникшие в связи со зрительным восприятием при удовлетворении потребности в пище; ядра Я, связанные с тактильной перцепцией, отчасти в оральной области и распространяющейся на все тело, то есть родственные также с ядрами Я, относящимися к стимуляции равновесия при изменении положения тела; и наконец, в рудиментарное Я интегрируются взаимосвязи, возникшие на данном уровне развития между этими и, возможно, многими другими ядрами Я.

107 организацией, хотя она и остается рудиментарной по сравнению с организацией взрослого человека. И все же, говоря в терминах психоанализа, речь идет уже о начале собственно Я.
Развитие обеспечило Джесси свободу в использовании маски при взаимном общении и игре с наблюдателем. Это взаимодействие оказывается в центре объектных отношений ребенка.
В третьем эксперименте картина вновь меняется, и мы становимся свидетелями совершенно нового развития. Объектные отношения с матерью уже надежно установлены. Более того, диада постепенно лишается своего исключительного значения единственной формы социальных отношений. К ядру первоначальной «двоицы» добавляются новые слои; возникают дополнительные объектные отношения с различными «друзьями». Однако эти «друзья» по-прежнему распознаются по их внешним атрибутам, главным из которых является знакомое лицо. Словами Ференци (1916), стадия всемогущества мысли пока еще не полностью утратила свое влияние и не передала власть чувству реальности. Магия остается наиболее могущественной силой во вселенной младенца. Логические процессы, каузальность еще не приобрели абсолютной власти, которую получат позднее. Мышление осуществляется с помощью идентификации, интроекции, проекции и сходных механизмов. Покуда ребенок убежден, что он может изменить мир вокруг, опираясь на всемогущество мысли, он будет верить, что на это способны и все остальные. Поглядите, как двухлетняя девочка, полюбовавшись заходом солнца, оборачивается к отцу: «Папочка, сделай это еще разик!» Ребенку этого возраста каждый взрослый представляется волшебником, потому что ребенок и сам волшебник, пусть и не столь удачливый, как его родные.
Когда к четырнадцати месяцам Джесси наладила «дружбу » с наблюдателем, ей уже не было безразлично, что лицо наблюдателя внезапно превращается в маску «страшного незнакомца». Лицо (и маска) в качестве знака-гештальта уже утратило свою эффективность. Вместо этого в права вступают индивидуальные лица «матери», «отца», «друга». Когда лицо друга таинственно преображается в «чужака», ребенок убегает, крича от страха. Джесси теряет друга, на его место из ниоткуда является незнакомец хуже того, сам друг превращается в чужака и оборотня.
Когда маска снимается и «друг» возвращается, Джесси после недолгих уговоров вновь признает его. Прислонившись
к другу, обретя уверенность благодаря физическому соприкосновению, она решается даже пощупать маску в руке наблюдателя, однако сохраняет недоброе чувство по отношению к злой магии маски и начинает кусать ее глаза.
В терминах Пиаже, Джесси лишь отчасти достигла обратимости. Это соответствует наблюдениям Пиаже (1947); по данным его экспериментов, обратимость, необходимая для ситуации, с которой сталкивается Джесси, будет достигнута гораздо позже, но не в четырнадцать месяцев (см. приложение).
Интересно рассмотреть роль Я в этих трех ситуациях.
Ситуация 1: в возрасте трех месяцев деятельность рудиментарного Я ограничивается восприятием, узнаванием и реакцией улыбки на удовлетворяющий потребности знак-гештальт. Рудиментарное Я не различает друга и постороннего и совершенно не способно защитить ребенка от опасности. Несмотря на такую ограниченность, рудиментарное Я способно к адекватным действиям, поскольку мать служит ему вспомогательным Я, внешним по отношению к ребенку (Spitz, 1951).
Ситуация 2: какие изменения произошли в Я Джесси? В возрасте семи с половиной месяцев ее Я уже не является рудиментарным, едва различимым, едва способным к соотнесению восприятия с определенными следами памяти и к выражению позитивного аффекта. На этой стадии начинает проявляться структура Я, принимающая на себя роль центральной управляющей организации. Теперь эта организация осуществляет посредничество между инстинктивными влечениями младенца, которые стали более дифференцированными и выражаются в форме аффективно окрашенных потребностей, желаний, стремлений и отказов. Они выливаются в моторное действие и аффективное выражение, поскольку Я начинает брать на себя роль, которую оно сохранит в течение жизни: контроль над доступом к подвижности. В этом смысле Я начинает брать на себя часть материнской роли в осуществлении желаний ребенка, однако защитная роль матери еще не переходит к Я. Побуждения, выраженные Джесси в нашем маленьком опыте, связаны с ее желанием приблизиться и вступить в общение с другом, ее любопытством по поводу новой игрушки, предоставленной ей другом и содержащей волшебный знак-гештальт.
Ситуация 3: Джесси исполнилось четырнадцать месяцев и восемь дней. В ее Я произошли радикальные перемены.

109 Процесс мышления заходит гораздо дальше непосредственного исполнения желания. Это становится очевидным из того, что Джесси сохранила свою дружбу с наблюдателем. Когда наблюдатель надевает маску и превращается в оборотня, Я обнаруживает свою новую роль защитника: Я подает сигнал опасности (Freud, 1926а), вызывающий панику и бегство.
На мой взгляд, эта серия наблюдений хорошо иллюстрирует многие аспекты развития ребенка. Начиная с рудиментарных зачатков в качестве телесного Я, мы видели его развитие вначале до уровня исполнительной, а затем и защитной организации личности ребенка, «стража», как это называет Анна Фрейд (1936).
фундаментальное различие между взрослым и ребенком
Эти же эксперименты обнаруживают и значительные различия в реакциях ребенка на один и тот же стимул в последовательных фазах. Очевидно, что данный перцепт или опыт обладает совершенно иным значением в три, восемь и четырнадцать месяцев. Каждый возраст имеет специфический для себя1 набор проблем, которые необходимо решать, и угроз, которым нужно противостоять.
Нельзя сказать, чтобы ребенок на первом году жизни был совсем уж нежным и хрупким существом. Из всего вышесказанного очевидно, что на определенных стадиях воспринимаются лишь определенные раздражители, а отнюдь не все, пусть даже и очень заметные. Соответственно, на конкретных стадиях младенческого возраста значение имеют лишь строго определенные переживания.
Я пытаюсь сформулировать мысль, с которой взрослому человеку не так легко примириться. Все дело в том, что ребенок не похож на взрослого. У него иная физиология, у него совсем другие ощущения, физико-химические реакции, способ освоения окружающего мира. Ребенок может легко справиться с тем, что оказалось бы фатальным для взрослого, и наоборот. Для взрослого лишение кислорода на пятнадцать минут катастрофа, влекущая за собой смерть. Для
1 На самом деле мы должны были бы назвать его «специфическим для стадии», поскольку возраст, к которому достигается та или иная стадия, может достаточно широко варьироваться.
ребенка в момент родов это нормальное и даже необходимое состояние.
Путаница возникает из-за того, что это различие является избирательным, оно не приложимо ко всем секторам организма, оно не универсально даже внутри одного сектора. К примеру, это различие вовсе не означает, что новорожденный защищен от любого ущерба и страдания. Он не может объяснить, что испытывает, но это вовсе не означает, будто он не страдает. Наше безразличие, недостаток эмпатии и воображения приводят к невероятной жестокости по отношению к детям. К примеру, несколько лет назад я узнал, что в лучших больницах хирурги, как правило, производят мастоидектомию у беззащитных младенцев безо всякой анестезии.
Хотя мы и не располагаем достаточными доказательствами, однако вполне обоснованно можем предположить, что подобная бездумная жестокость влечет за собой последствия, далеко превосходящие ее непосредственный результат. По-моему, Клод Бернар сказал: «Боль может убить подобно кровотечению». Быть может, в данном случае это не совсем верно, поскольку психическая организация младенца, по-видимому, лучше переносит боль, нежели психика взрослого, но я убежден, что эти травмы оставляют не заметные психологические рубцы, которые дадут о себе знать позднее. Вспомним гипотезы Филлис Гринэйкр, высказанные в ее статьях о предрасположенности к тревоге (1941). Во всяком случае, я бы посоветовал хирургам и педиатрам попытаться разработать физиологически безвредные методы анестезии, которые были бы обязательными при любых хирургических операциях на младенцах.
Если некоторые переживания, катастрофические для взрослых, вызывают гораздо более слабую реакцию у младенца, то верно и обратное. Изменения в окружающей среде, весьма несущественные для взрослых, могут при определенных обстоятельствах (Spitz, 1950b) оказать огромное влияние на младенца и иметь чрезвычайно серьезные последствия вплоть до тяжелой патологии. Волнующие сцены в фильме Робертсона «Двухлетний ребенок отправляется в больницу» (1953) дают некоторое представление о наиболее легких последствиях госпитализации детей.
Начиная с 1944 года я старался передать в фильмах и в статьях ряд наблюдений за последствиями эмоциональных травм, которые оказались более тяжелыми, нежели снятые

111
Робертсоном. Взрослому подобные переживания ничем не грозят, но в младенчестве они могут вызвать травму, подвергающую риску саму жизнь беспомощного младенца, особенно в критические переходные периоды, как, например, в конце первого года жизни.
Развитие на первом году жизни не происходит по прямой, ровной линии. Напротив, мы можем регулярно наблюдать возвращение определенных стадий, меняющих направление развития. Эти изменения совпадают с реорганизацией психической структуры, за которой следует возникновение новых аспектов и возможностей личности. Каждая из этих последовательных стадий означает переход от прежнего уровня развития к следующему, более высокому, и характеризуется более сложной дифференциацией психического аппарата. Исследования этих фундаментальных преобразований побудили меня ввести новую концепцию факторов, управляющих этим процессом. Я назвал эти факторы «организаторами» психики, заимствовав термин из эмбриологии (Spitz, 1954, 1959).
Возникновение первого организатора и его последствия
В эмбриологии понятие организатора относится к конвергенции нескольких линий биологического развития в определенной точке организма эмбриона. Это приводит к появлению агентов и регулирующих элементов, называемых «организатором», который оказывает влияние на дальнейшие процессы развития. Нидхэм (1931) говорит об эмбриологическом организаторе как о том, что задает направление для каждой конкретной оси развития; это центр, влияние которого распространяется во все стороны. До возникновения подобных организаторов часть ткани может быть трансплантирована, скажем, из области глаз в другое место, например на кожу спины, где она будет развиваться наравне с окружающим эпидермисом, то есть она также станет эпидермисом. Однако если та же ткань трансплантируется после установления организатора для области глаз, трансплантат будет развиваться как глазная ткань даже посреди дорсального эпидермиса.
Примерно тридцать лет назад я выдвинул предположение, что аналогичные процессы с сопутствующими критическими узловыми точками действуют также и в психи-
ческом развитии младенцев. Данные, полученные мной в результате продолжительного исследования нескольких сот детей, подкрепили мою гипотезу, и поэтому я попытался сформулировать ее более точно и применить к последовательным возрастным уровням.
Независимо от моего исследования существование критических периодов в ходе развития было подтверждено трудами Скотта и Марстона (1950) в результате экспериментов с животными. Я полагаю, что первым из психоаналитиков концепцию «критических фаз» предложил Гловер. Он применял этот термин к трансформации влечений в инстинктивной жизни взрослых. Позднее Боулби (1953) применил ту же гипотезу уже по отношению к растущему организму.
Мои наблюдения показывают, что в эти критические периоды процессы развития в различных секторах сливаются друг с другом, а также интегрируются с функциями и способностями, возникающими в ходе созревания. Благодаря интеграции происходит реструктурализация психической системы на более высоком уровне сложности. Эта интеграция процесс тонкий и уязвимый, в случае успеха она приводит к появлению того, что я назвал «организатором» психики.
В предыдущей главе я описывал внешние признаки установления одного из этих организаторов; его индикатором становится появление реакции ответной улыбки. Повторюсь: реакция улыбки сама по себе является лишь зримым симптомом конвергенции различных процессов развития внутри психического аппарата. Установление реакции улыбки сигнализирует о том, что эти тенденции уже подверглись интеграции, были организованы и отныне будут функционировать в качестве особого узла психической системы. Появление реакции улыбки означает новую эру в жизни ребенка, начинается новый способ существования, кардинально отличающийся от прежнего. Этот поворотный пункт отчетливо обнаруживается в поведении ребенка.
Эти поворотные пункты, эти организаторы психики имеют огромное значение для правильного, нормального развития младенца. Если ребенок благополучно устанавливает и консолидирует организатор на соответствующем уровне, его развитие может продолжаться по направлению к следующему организатору.
Но если консолидация организатора не удается, развитие останавливается. Психическая система, которая должна


113


была подвергнуться интеграции благодаря взаимодействию с окружающей средой, остается на первоначальном, менее дифференцированном уровне развития, предшествующем установлению организатора. Между тем созревание продолжается в том же темпе и по тому же пути, который определен врожденными задатками, поскольку они гораздо менее подвержены влиянию внешней среды и лучше защищены от него, нежели процессы развития.
Это вызывает расстройство в раскрытии личности ребенка, так как возникает дисбаланс между силами развития и силами созревания. Подобный дисбаланс в значительной мере ограничен первыми годами жизни, и именно в эту пору он обычно и возникает. Чем старше человек, тем менее он подвержен таким расстройствам; по завершении пубертата они исчезают полностью. Нарушению равновесия между созреванием и развитием во многом способствует пластич-
ность психики младенца
РОЛЬ Я
Другой причиной пластичности детской психики на первом году жизни является отсутствие надежно установленной и глубоко дифференцированной психической структуры. Психоаналитическая теория утверждает, что Я это сфера психики, которая служит посредником в отношениях между внешним и внутренним, в коммуникации между внутренним миром и окружающей средой. Разнообразие психических систем и аппаратов Я служит контролю и защите, то есть они обеспечивают разрядку ненужного или даже вредного напряжения, исключение нежелательных раздражителей и восприятие желательных, адаптацию к раздражителям и множество других видов взаимодействия с окружающей средой.
Новорожденный, однако, не имеет Я (Freud, 1914Ь). Он не может справиться с возникающими раздражителями и чуть ли не автоматически защищается от них высоким барьером чувствительности к стимулам. Тем не менее, если раздражители оказываются достаточно сильными, происходит прорыв барьера стимулов, что может привести к изменению еще недифференцированной личности младенца.
1 Более подробное обсуждение этой проблемы см. в: Spitz, 1959.
В ходе дальнейшего развития возникают рудиментарные зачатки Я. С одной стороны, ядра Я интегрируются, с другой постепенно снижается барьер стимулов. Теперь стимулы, приходящие извне, начинают менять рудиментарную организацию личности. Они вынуждают ее реагировать и инициируют процесс формирования. В ходе этого процесса реакции младенца постепенно координируются и интегрируются в более или менее когерентную систему. Этот процесс предшествует образованию рудиментарного Я, на которое затем будет возложена задача справляться с раздражителями, поступающими изнутри и снаружи. Дальнейшее развитие структуры Я, его способностей, его резервов устойчивости и силы будет медленным и постепенным. На протяжении многих месяцев и лет постоянных изменений Я воспринимает поступающие раздражители и справляется с ними. Каким образом структурируется и организуется конкретное Я зависит от того, каким образом оно справляется с внутренними и внешними раздражителями: опыт, с которым сталкивается пластичная личность младенца, обычно модифицирует саму эту личность. Перед нами развертывается постепенный бесконечный процесс изменения, который мы едва ли даже начали исследовать. Однако не так-то просто описать, как формируется личность младенца. Процессы формирования не происходят резко. В следующих главах мы разберем их более детально.

















115 ГЛАВА 7
роль отношений мать-дитя
в развитии младенца
На предыдущих страницах мы исследовали с разных точек зрения личность новорожденного и младенца. Эти аспекты невозможно отделить друг от друга; в действительности они являются лишь различными сторонами неделимого целого. Исследуя последовательно эти различные аспекты, мы приближаемся различными путями к целому: либо с точки зрения созревания, если говорим о последовательности и о прогрессии, либо с точки зрения структуры, если говорим о Я, либо с точки зрения отсутствия структуры, когда говорим о пластичности младенца; исследуя зарождение психической организации, мы рассуждаем с точки зрения развития или адаптации. То, что мы называем «младенцем», заключает в себе очень многое: в первую очередь наследственное оснащение, подвергающееся затем динамическим процессам; их мы и имеем в виду, говоря об их проявлении в форме аффектов, именно эти элементы сообщают жизненную инициативу целостности под названием «младенец».
Взаимодействие в диаде мать-дитя
Формирующие влияния, возникающие в окружающей среде (то есть исходящие от матери), направлены на эту живую, реагирующую и развивающуюся целостность. Теперь мы должны обратить внимание на взаимодействия, возникающие между целостностью «младенца», с одной стороны, и этими формирующими силами с другой. В первую очередь мы исследуем действия и реакции, возбуждаемые в младенце матерью. Я использую термин «возбуждаемые », не имея в виду сознательные намерения матери, но, скорее,

подразумевая, что мать является постоянно изменяющимся стимулом, некоей возможностью, градиентом. Само существование матери, ее присутствие, является стимулом, вызывающим реакцию младенца; самые незначительные ее действия, даже не связанные непосредственно с младенцем, оказываются для него стимулом. В рамках объектных отношений действия матери, которые вызывают у младенца очевидную реакцию, являются наиболее простыми и наиболее поддающимися наблюдению формами стимулирующего взаимодействия внутри диады. О более тонких формах мы поговорим позднее. Пока же мы можем отметить, что в течение первого года жизни переживания и намеренные действия становятся, пожалуй, наиболее важным изолированным влиянием при развитии различных сторон личности младенца. Младенец испытывает удовольствие в процессе разрядки своих инстинктивных влечений в форме действия. Любому человеку, наблюдавшему за поведением младенца, знаком тот явный восторг, который выказывает малыш, избавившись от стесняющих его пеленок, и это удовольствие возрастает, если в нем принимает участие партнер, то есть мать. Стремление ребенка к партнеру совершенно очевидно, и с каждой неделей оно становится все более целенаправленным. Успех также усиливает испытываемое ребенком удовольствие; ребенок повторяет успешное действие и в конечном счете овладевает им. В то же время он отказывается от действий, которые неизменно приводят к неудаче.
Таким образом младенец учится; этот процесс напоминает известный в академической психологии «метод проб и ошибок», подкрепляемый «поощрением и наказанием». Еще одним подкрепляющим фактором является то, что приятные для матери действия ребенка встречают ее поддержку, а потому ее предпочтения оказывают непосредственное влияние на развитие ребенка. При подлинно материнском и нежном отношении она будет рада приветствовать практически любую деятельность своего малыша. Аффекты матери, ее удовольствие, ее собственные сознательные или бессознательные действия облегчают бесчисленные и самые разнообразные действия ее ребенка. Думаю, что основную поддержку в своей деятельности младенец испытывает не благодаря сознательным действиям матери, а скорее благодаря ее бессознательным установкам.

117 Эти установки проистекают из двух разных источников. Один из них можно назвать, используя удачное выражение, созданное в Хэмстедских яслях, «сектором контроля»1. Этот сектор в целом обнаруживает тесную связь с требованиями материнского Сверх-Я. Другой сектор в значительной мере выражает притязания материнского Я-идеала. Об этой последней установке я и говорил, упоминая помощь, которую мать оказывает активности и развитию ребенка. Сектор контроля, как и предполагает его название, оказывает ограничительное влияние, тогда как сектор поддержки представляет собой освобождающую, поощряющую и прогрессивную силу.
Это разделение отнюдь не является жестким и строгим. Без сомнения, требования Сверх-Я также побуждают мать поощрять достижения ребенка; но требования Я-идеала заставляют мать отказывать ребенку в поощрении, если она не одобряет его действия. Однако в целом можно сказать, что если контроль ограничивает, то помощь поощряет ребенка. Хотя и помощь, и контроль необходимы для развития, то, в каком соотношении они применяются, зависит от врожденных свойств личности ребенка. Контроль и помощь, предоставленные ребенку извне, позволяют ему развить и установить собственные способы контроля, причем некоторые из них переходят затем в защитные механизмы. Механизмы контроля и защиты, развиваемые ребенком, являются неотъемлемым условием его превращения в социальное существо.
Однако, несмотря на эти оговорки, мы чересчур упростили ситуацию. Ни одна мать не представляет собой крайнего случая; в психической жизни не может быть черного и белого. До сих пор мы пытались описать противоположные тенденции, возникающие в отношениях, которые устанавливает со своим ребенком «хорошая, нормальная мать».
Однако существуют также матери, у которых отклонения в личности могут оказывать патологическое влияние на развитие их детей. В дальнейших главах нам представится случай поговорить о подобных нарушениях в структуре материнского характера, и в особенности об их патологических аспектах.
Возвращаясь к «нормальным и хорошим» отношениям между матерью и ребенком, не следует забывать, что не только мать оказывает воздействие на ребенка, но и ребенок на мать. Как указывалось выше, само существование, само
1 См.: G. Bibring et al. 1961; Sandler, 1961.
присутствие матери уже вызывает у ребенка реакцию. Однако точно так же существование и присутствие ребенка вызывает ответную реакцию у матери.
Значительная часть этих реакций не совпадает с распространенным образом матери. Психоаналитикам хорошо известна борьба, усилия, тревоги, сопряженные с попыткой контролировать детское поведение, желания и фантазии. Ребенок должен превозмочь все это, чтобы его приняло общество. Наблюдаемое детское поведение реактивирует у матери исполненные чувством вины и в то же время приятные фантазии, с которыми ей приходилось справляться.
Работая в приюте, где за младенцами ухаживали католические сестры милосердия, я с интересом воспринял возмущенное восклицание одной из нянечек, которая, пеленая ребенка, застала его в момент эрекции: «Вы только поглядите на этого поросенка!» Я безошибочно отметил оттенок веселья в ее негодующем тоне. Вовсе не являясь невинным, в том смысле, в каком это слово употребляют взрослые, ребенок дает свободный выход своим влечениям, независимо от того, приемлемы они с социальной точки зрения или нет. Это относится к сексуальности и агрессии, к оральному поведению точно так же, как и к анальному. Поэтому пресловутая «невинность детства» означает просто-напросто отрицание фактов. Мы пытаемся отрицать, что наблюдение за действиями ребенка означает определенное напряжение для нашего Сверх-Я, поскольку для взрослых путь к инстинктивной свободе младенчества запретен и опасен.
Из этого следует, что мать должна защищаться от соблазнов, которые предлагает ей собственный младенец. Отношения с ребенком мобилизуют в матери весь арсенал средств, изобретенных защитными механизмами; она будет отрицать, смещать, обращать в противоположность, не замечать, вытеснять, и соответственно будет меняться ее поведение в ответ на «невинные» действия младенца. В процессе этого мать сознательно или бессознательно хитрит и изворачивается, говорит одно, а поступает по-другому и приходит в итоге к столь знакомой школьникам формуле: «Поступай, как я говорю, а не как делаю».
Один из наиболее эффективных способов осуществления подобного контроля состоит в постоянной озабоченности по поводу «опасностей», повсюду подстерегающих дитя. Она может принимать разные формы, вербальные или невербальные, избегания, запрета, гиперопеки и многие дру-

119




гие, когда мать оправдывает себя утверждением, что «все это для блага ребенка». Начинается это с борьбы против сосания большого пальца и достигает кульминации в невероятном разнообразии санкций, обрушивающихся на ребенка при попытке мастурбации (Spitz:г, 1952), и в стремлении отсрочить начало половых отношений.
В фильме «Формирование личности» (1953с) я продемонстрировал десять примеров материнского влияния на развитие. Я выбрал простые и наглядные примеры, которые можно было бы представить средствами кино. Тем не менее они все же передают неуловимый аромат отношений матери и ребенка, раскрывают некоторые из путей и способов, с помощью которых подобное влияние формирует и преобразует развивающуюся личность ребенка.
Теперь мы перейдем к анализу элементов, которые не сразу обнаруживаются внутри процесса формирования (я назвал его формовкой) (Spitz, 1954). Этот процесс состоит из ряда взаимодействий между двумя партнерами, матерью и ребенком, чье влияние друг на друга носит взаимный и циклический характер. Некоторые авторы назвали эти взаимодействия трансакциями внутри системы матьдитя. Фрейд (1921) назвал эту пару «массой из двоих», я ради краткости применяю термин «диада». Отношения внутри диады являются крайне специфическими, как видно уже из множества терминов, которые подбирали для определения этих отношений разные исследователи. В определенной степени эти отношения изолируются от внешнего мира и поддерживаются благодаря исключительно сильным аффективным узам. Если французский философ окрестил любовь «эгоизмом двоих», то стократ вернее было бы применить это определение к отношениям матери и ребенка.
События внутри диады остаются пока малопонятными. Например, как нам объяснить ясновидение, помогающее хорошей матери распознать нужды своего ребенка, угадать, что означает его крик и что лепетанье? Мы говорим о материнской интуиции, о материнском уме, наконец, о материнском опыте, но по существу нам мало известно о том, что происходит с самой матерью. Мы обнаруживаем повышенную бдительность и чувствительность, наилучшим примером которой, пожалуй, служит то, что Фрейд (1900) назвал «сном кормилицы»: мать может спокойно спать под грохот электричек метро, но мгновенно просыпается, услыхав самый тихий писк своего младенца. Приходится предпо-
ложить, что здесь имеет место сильнейший избирательный процесс идентификации; но это утверждение вряд ли поможет нам даже классифицировать данное явление, и лишь дальнейшее исследование позволит выявить детали и дать им объяснение.
Наряду с материнской способностью к эмпатии мы обнаруживаем и у младенца способность улавливать настроение матери, ее осознанные и бессознательные желания. Как нам объяснить то, что происходит с ребенком? Ведь если он и в самом деле изменяется в соответствии с желаниями матери, то должен сперва их постичь. Он и в самом деле их постигает, потому что очевидно, что коммуникационный канал, соединяющий ребенка с матерью, соединяет также и мать с ребенком. Наша задача состоит в том, чтобы исследовать эту коммуникацию1.
Коммуникация в диаде мать-дитя
Я не сочиняю гипотез. Ньютон
В одной из своих наиболее ранних, но опубликованных посмертно работ («Проект научной психологии», 1895) Фрейд обсуждает, каким образом в диаде возникает коммуникация. Я уже ссылался на его высказывание в другом месте (Spitz, 1957) и изложу его здесь еще раз.
Говоря об усилии разрядить импульс, проходящий по моторным путям, Фрейд обсуждает процесс разрядки, который становится необходимым из-за стимулов, возникающих внутри тела. В качестве иллюстрации своего тезиса он приводит потребность в пище. Фрейд поясняет: для того чтобы избавиться от напряжения, вызванного голодом, необходимо совершить изменение во внешнем мире, однако новорожденный беспомощен и добиться этого не способен. Младенец может разрядить напряжение, вызванное потребностью, лишь с помощью диффузных и случайных проявле-
1 Что такое коммуникация? Любое ощутимое изменение поведения, намеренное или ненамеренное, направленное либо ненаправленное, с помощью которого один человек или несколько людей могут воздействовать на восприятие, чувства, мысли или поступки одного человека или нескольких людей, независимо оттого, предполагается подобное влияние или нет (Зриг, 1954).


121

нии эмоции криком, иннервацией кровеносных сосудов и т. д. Подобная разрядка не может полностью ослабить напряжение. Стимул можно устранить лишь специфическим вмешательством извне, то есть предоставлением младенцу пищи. Помощь извне необходима, и младенец получит ее, если с помощью неспецифических и случайных проявлений разрядки в виде крика, диффузной мышечной активности и т. д. привлечет внимание человека из своего окружения.
Это рассуждение Фрейд завершает фразой, которая в концентрированной форме раскрывает целую область психоаналитического мышления: «Таким образом, этот способ разрядки приобретает чрезвычайно важную вторичную функцию, а именно установление взаимопонимания1 с другими людьми; тем самым изначальная беспомощность человеческого существа становится первоисточником всех моральных побуждений» (курсив мой. Р. Ш.).
И с теоретической, и с терапевтической, и с профилактической точки зрения представляется крайне важным проникнуть в природу коммуникации между матерью и ребенком на довербальной стадии. В психоаналитической литературе эта тема еще не привлекла того внимания, которого она заслуживает. Философы, психологи и даже некоторые психоаналитики периодически высказывают неподтвержденные гипотезы о том, что коммуникация между матерью и ребенком основывается на экстрасенсорном восприятии или на телепатии. Я недостаточно компетентен, чтобы высказать свое мнение по поводу экстрасенсорного восприятия; мое исследование ограничивается рамками эксперимента и наблюдения. Соответственно, и к феномену коммуникации между матерью и ребенком я подходил с точки зрения экспериментатора-наблюдателя. В будущем должно быть проведено еще множество подобных исследований. Вполне возможно и даже вероятно, что в дальнейшем изучении этого феномена огромную пользу принесут современные достижения теории коммуникации. Все больше исследователей, как правило, математики и физики, а с недавних пор также неврологи и психиатры, начинают обращаться к кибернетике и теории коммуникации. Мой же способ исследования более прост, он едва соприкасается с границами этих крайне сложных методов.
1 В немецком оригинале Фрейд (1895) использовал термин «Verstondigung», который в данном контексте в первую очередь относится к коммуникации.
В моих попытках достичь некоторого понимания способов и каналов коммуникации между матерью и ребенком я мог опереться на исследования в области коммуникации животных. Эксперименты с животными предоставляют ученому свободу, которой мы не можем, да и не желаем обладать при исследовании человека. Поэтому этологам и зоопсихологам удалось сделать весьма важные открытия, позволившие вывести определенные общие постулаты, которые в той или иной степени могут оказаться полезными и при изучении коммуникации в диаде.
Животные общаются на уровне психологической интеграции, который приблизительно можно назвать аффективно-конативным: он фундаментально отличается от когнитивных и абстрактных функций вербальной коммуникации. Общение между матерью и ребенком в первые шесть месяцев жизни и даже до конца первого года также протекает на невербальном уровне с использованием средств, аналогичных тем, что преобладают в животном мире1.
Животные, в зависимости от их вида, располагают различными средствами коммуникации. Как показал фон Фриш (1931), пчелы общаются с помощью того, что он именует «танцами». Этологи Конрад Лоренц (1935) и Тинберген (1951) продемонстрировали на рыбах, птицах и ряде млекопитающих, каким образом определенные формы поведения становятся способом общения. Это поведение состоит из сигнальных поз, а также из определенных звуков; те и другие имеют свойства гештальта. Подобные паттерны поведения не содержат сообщения, адресованного одним субъектом непосредственно другому. Сообщения относятся к наиболее элементарным формам проявлений, которые Карл Бюлер (1934) назвал экспрессивными. Паттерны поведения выражают то, что я, за неимением лучшего термина, назову состоянием духа, настроением, аффективной установкой, связанной с непосредственным переживанием субъекта. Это неконтролируемая и ненаправленная реакция на стимул, воспринятый субъектом.
Реакция со стороны второго животного при демонстрации подобного паттерна поведения выглядит так, словно он воспринимает это поведение в качестве сообщения, адре-
1Подробный разбор этой проблемы см. в: Spitz, 1963а, b, с; 1964.
123


сованного лично ему, однако эта видимость обманчива. На самом деле второе животное также реагирует лишь на воспринятый им стимул, а не на сообщение. Восприятие стимула вызывает у второго субъекта поведение, являюцееся копированием, гомологом или дополнением воспринятого стимула.
Биренс де Хаан (1929) провел разграничение между подобной коммуникацией и человеческой речью, назвав язык животных эгоцентрическим, а человеческий аллоцентри-ческим. Термин Биренса де Хаана «эгоцентрический» не имеет ничего общего с психоаналитической концепцией Я. Этот автор, как и Пиаже, именует «эгоцентрическим» все, что «сосредоточено на субъекте»; поэтому, называя язык животных эгоцентрическим, он подразумевает, что тот не обращен к другому животному, а остается лишь выражением внутренних процессов. Ту же позицию занимает и новорожденный, еще не обладающий собственным Я. Издаваемые им звуки являются выражением внутренних процессов и никому не адресованы.
Джордж Мид (1934) проиллюстрировал особенности этой формы коммуникации (хотя уже на более высоком уровне) следующим примером: когда собака А лает, а издали ему откликается собака Б, то собака Б не может знать, имеет ли ее лай какое-либо значение для собаки А, не говоря уж о том, какое это могло бы иметь значение. Нам, наблюдателям, известно, что лай собаки Б окажется стимулом для А и что собака А в свою очередь ответит лаем, выражая свои чувства по поводу того, что она получила такой стимул. Однако собака Б не может этого знать, поскольку ее лай является эгоцентрическим, а не аллоцентрическим, как язык человека.
В развитии человеческой речи эта примитивная форма общения представляет собой филогенетически обусловленное наследие, которым мы уже с рождения обладаем в виде предрасположенности. Позднее на эту филогенетическую предрасположенность належится специфически человеческое онтогенетическое развитие. Этот онтогенетический привой будет состоять из аллоцентрической (направленной) и произвольной коммуникаций, происходящих посредством семантических сигналов и знаков. Высшей ее стадией станет развитие символической функции1.
1 Роль символической функции не сводится к аллоцентрической коммуникации. Она также осуществляется у индивида, например в процессе мышления, в виде интракоммуникации (Cobliner, 1955).
Элементы коммуникации
Формы коммуникации в диаде матьдитя, устанавливающиеся в первые месяцы жизни до формирования объектных отношений, основаны, однако, на вышеописанной филогенетической предрасположенности. Как уже отмечалось, эти формы коммуникации имеют экспрессивный характер, то есть порождаются аффектами и не являются направленными. Они используют то, что именуется «языком органов» (Kris, 1953 Jacobsoп, 1964; см. также Abraham, 1916).
Каковы экспрессивные характеристики, аффективные и ненаправленные аспекты этих форм коммуникации? Признавая силы, формирующие пластичную личность младенца, мы также признали, что эти силы сообщаются через некую систему коммуникации. Коммуникация происходит внутри диады и состоит из циклических, повторяющихся процессов. Очевидно, что этот способ коммуникации радикально отличается от общепринятого среди взрослых. В последующих главах я попытаюсь описать, как можно визуализировать ее осуществление. Но сначала необходимо дать краткое определение терминов, используемых здесь при обсуждении коммуникации.
Знак это перцепт, эмпирически связанный с пере- _ живанием объекта или ситуации. Он может замещать воеприятие самого объекта или ситуации. Лучшие примеры для иллюстрации того, что я имею в виду, можно найти в медицинской литературе. Например, знак Коплика состоит из красных пятен на слизистой щек с белым центром в продромальный период кори, а знак Макберни, болевое ощущение между пупком и передне-верхней остью, информирует нас о воспалении аппендикса.
Знак и сигнал иерархически связаны: знак общий термин, сигнал подчиненный, подразумевающий специфическое использование знака. Таким образом, термин «сигнал » означает общепринятую связь между знаком и событием, будь эта связь случайной, произвольной или объективно данной. Сигналы на железной дороге и знаки для автомобилистов (например, обозначение сужения дороги двумя сближающимися линиями или главной дороги четырехугольником) вполне годятся в качестве примеров такого рода.
Символ это знак, который представляет объект, действие, ситуацию или идею; значение символа выходит

125


за пределы его чисто формальных аспектов. Жесты и слова являются наиболее элементарными символами. Поэтому в данном исследовании мы не станем подробно обсуждать символические атрибуты.
Коммуникация между матерью и ребенком фундаментально отличается от коммуникации между взрослыми, причем в нескольких отношениях. Наиболее важное отличие заключается в том, что средства, используемые в общении между двумя или несколькими взрослыми партнерами, в целом принадлежат к одной категории, а именно к категории вербальных символов или символов-жестов. Совсем иначе обстоит дело в ситуации матери и ребенка. Здесь бросается в глаза их неравенство по отношению к средствам коммуникации, ибо если сообщение, исходящее от младенца (по крайней мере, в первые месяцы его жизни), сводится исключительно к знакам, то сообщения, исходящие от взрослого партнера, являются сознательно направляемыми сигналами и в качестве таковых воспринимаются ребенком.
Роль рецепции и перцепции: коэнестетический и диакритический типы функционирования
Говоря о системе коммуникации, мы имплицитно подразумеваем, что любое передаваемое сообщение будет воспринято принимающим партнером. Однако это предположение порождает логическую проблему. Выше я утверждал, что у новорожденного отсутствует перцепция в том смысле, в каком мы применяем этот термин к взрослым, и что она приобретается постепенно в течение первого года жизни.
Особенно первые шесть месяцев и до определенной степени даже позднее система восприятия, сенсориум ребенка находится в переходном состоянии. Эта система постепенно сдвигается от того, что я назвал коэнестетической рецепцией, в сторону диакритической перцепции. В отличие от диакритической организации, деятельность коэнестетической организации не локализована, не дискретна она экстенсивна. Отношения между коэнестетической и диакритической организациями напоминают отношения между первичным и вторичным процессами. Дериваты, появляющиеся во вторичном процессе, сообщают нам о протекании первичного. Подобным же образом мы, как правило, узнаем и о скрытом функционировании коэнестетической системы: или
благодаря расстройствам, которые оно вызывает в диакритическом функционировании, или благодаря его влиянию на первичный процесс. Сенсориум играет при коэнестетической рецепции самую незначительную роль, перцепция же происходит на уровне глубокой чувствительности и по тотальному типу: все или ничего. Реакции на коэнестетическую рецепцию также являются тотальными, например висцеральные реакции (Spitz,1945b). Подобная «рецепция» и соответствующие реакции вызываются сигналами и стимулами, полностью отличными от тех, которые задействованы в перцепции и коммуникации у взрослых. Коэнестетическая система реагирует на невербальные, ненаправленные, экспрессивные сигналы; в результате коммуникация протекает на уровне «эгоцентрической » коммуникации, как у животных. Здесь возникают три вопроса.
1. Как и почему ребенок способен получать коэнестети-ческие сигналы в том возрасте, когда он не способен воспринимать диакритические сигналы?
2. В каких категориях поведения взрослых мы можем обнаружить эти сигналы?
3. Почему взрослые обычно не реагируют на такие сигналы?
На первый вопрос ответить нелегко. Наиболее элементарным уровнем обученной коммуникации является условный рефлекс, в котором стимул (действующий в качестве сигнала) вызывает реакцию вегетативной системы. Эксперименты показали, что наиболее ранний условный рефлекс у младенца проявляется в виде реакции на нарушение равновесия, то есть на стимуляцию глубокой чувствительности. Эта стимуляция затрагивает коэнестетическую систему. Далее, восприятие через органы чувств (диакритическая перцепция) еще не вступила в действие; отсутствие диакритической перцепции усиливает коэнестетическую «рецепцию», поскольку лишь коэнестетические сигналы могут восприниматься и оказывать действие. Наконец, чтобы ребенок выжил, коэнестетическая организация должна функционировать с самого рождения. Из этого следует, что у новорожденного коэнестетические функции являются более зрелыми и надежными, нежели все остальные.
На второй вопрос ответить проще. Знаки и сигналы, достигающие младенца в первые месяцы жизни и воспринятые им, относятся к следующим категориям: равновесие, напряжение (мышечное или иное), поза, температура, виб-

127






рация, прикосновение к коже и телу, ритм, темп, длительность, высота звука, тон, резонанс, громкость и, вероятно, еще множество других, которые взрослый едва ли замечает и которые он, несомненно, не смог бы вербализировать.
Это подводит нас к третьему вопросу, а именно: почему взрослые, по-видимому, совершенно не обращают внимание на сигналы коэнестетической коммуникации? Если мы рассмотрим перечисленные выше категории, то сразу поймем, до какой степени эти сенсорные категории выпадают из сознательной системы коммуникации взрослых. Взрослые в процессе коммуникации замещают использование сигналов из данных категорий диакритически воспринимаемыми семантическими символами. Взрослые, сохранившие способность использовать один или несколько из обычно утрачиваемых способов перцепции и коммуникации, относятся к числу особо одаренных они становятся композиторами, музыкантами, танцорами, акробатами, летчиками, художниками или поэтами, и мы, как правило, считаем их очень лабильными или легко возбудимыми личностями. Во всяком случае, они действительно каким-то образом отличаются от среднего западного человека. Обычный западный человек предпочел выделить в своей культуре именно диакритическую перцепцию как в общении с другими, так и с самим собой. Интроспекция отбрасывается как нечто нездоровое и вредное, и мы почти не обращаем внимание на происходящее внутри нас, разве что когда заболеваем. Самые глубинные ощущения не достигают нашего сознания, не обретают значения в наших глазах, мы забываем и вытесняем эти сообщения. Мы, пожалуй, боимся их, наш страх выдает себя разными способами. Порой страх выражается открыто; например, предчувствия кажутся нам неприятными; если они начинают сбываться, то считаем их «зловещими» . Мы стараемся отрицать их или, по крайней мере, рационализировать.
Пророк, гипнотизер, медиум для нас все едино: они возмущают наш рациональный мир, угрожают ему, поэтому мы сдвигаем их в сумеречную зону и стараемся избегать. Мы
1 Здесь нет места для подробного разговора о бессознательных процессах, лежащих в основе феномена «зловещего». Я отсылаю читателя к множеству психоаналитических работ по этому вопросу, начиная со статей Фрейда «Зловещее» (1919), «О ложном узнавании («уже знакомое») во время психоаналитической работы» (1914а), «Сон и телепатия» (1922), «Сновидения и оккультизм» (1932).
порицаем интуицию и смеемся над ней в научных дискуссиях. Эти насмешки, сарказм и шуточки в подобных вещах обнаруживают наш страх перед тем, чего мы не умеем объяснить.
Поэтому, не присматриваясь к автономным изменениям в других людях, мы едва ли замечаем их и еще менее способны их истолковать. Любое животное наверняка знает, когда кто-то испытывает перед ним страх, и поэтому может без колебаний действовать в соответствии со своим знанием. Большинству из нас не по плечу даже такая простая задача. Психиатр кажется нам исключительно одаренной личностью, ведь он способен распознать тревогу, гнев, тоску или доверие у пациента, который не может вербализировать свои аффекты.
Способность к подобной перцепции и ее использованию в большинстве случаев подвергается вытеснению в латентный период. Поэтому нам сложно или вообще невозможно представить себе мир существ, у которых вся система чувств, все способы отношений функционировали бы в ставших для нас чуждыми категориях. Подобный разрыв между диакритической перцепцией и выражением, свойственным младенческому возрасту, может объяснить множество на первый взгляд сверхъестественных способностей, в том числе так называемые мистические пророчества примитивных народов. В первобытном обществе индивиды сохраняли во взрослом возрасте и продолжали использовать те самые способы восприятия, которые западный человек подавляет; или, по крайней мере, эти люди часто обладают способностью вернуться к подобным способам восприятия. Это представляется регрессией, служащей обусловленному культурой Я-идеалу.
Более того, в примитивных обществах часто используются средства, облегчающие подобную регрессию. Эти вспомогательные средства либо препятствуют функционированию диакритически ориентированного Я, либо могут усиливать функционирование коэнестетической организации. Среди такого рода вспомогательных средств мы можем отметить пост, одиночество, темноту и воздержание одним словом, депривацию стимулов. Наркотики, ритмы, звуки, алкоголь, дыхательные техники все это также может привлекаться с целью достичь регрессии, которая уже перестает служить Я и становится частью культурного общества. Подобных состояний достигают и в гипнотическом трансе; вероятно, их испытывали некоторые мистики и, без сомнения, психотики.
129 Однако для младенца коэнестетические сигналы, возникающие в аффективном климате отношений матери и ребенка, очевидно, являются вполне нормальным и естественным способом коммуникации, на который он отвечает тотальной реакцией. Мать в свою очередь таким же точно образом воспринимает тотальные реакции младенца.
Я уже упоминал чуть ли не телепатическую восприимчивость матери по отношению к ребенку. На мой взгляд, во время беременности и в период, непосредственно следующий за родами, матери активизируют свой потенциал коэне-стетических реакций. Без сомнения, в период беременности, родов и лактации имеет место немало регрессивных процессов (Benedek, 1952, 1956). К сожалению, экспериментальная психология ни разу не предпринимала попыток исследовать различия в коэнестетической перцептивной восприимчивости кормящей матери и женщины, никогда не переживавшей беременности. Я убежден, что кормящая мать воспринимает сигналы, которые мы не осознаем (см. также: Spitz, 1955а, 1957).

Аффекты, перцепция и коммуникация
Аффективные сигналы, порождаемые настроениями матери, по-видимому, превращаются в форму ее коммуникации с ребенком. Общение между матерью и ребенком продолжается непрерывно, хотя нет необходимости в том, чтобы мать всегда о нем знала. Такого рода коммуникация между матерью и ребенком создает постоянное напряжение, формирующее психику младенца. Я не думаю, чтобы это давление оказывало на ребенка сколько-нибудь неприятное действие. Я говорю о «давлении» только потому, что пока не создано слов для обозначения этих чрезвычайно тонких, едва ощутимых взаимодействий. Я пытаюсь описать процесс, в котором мы воспринимаем лишь наиболее поверхностные проявления. Давление и уступчивость, чередуясь и соединяясь, влияют то на одну, то на другую функцию, которые развертываются в процессе созревания, сдерживая одну и содействуя другой. Я пытался ухватить это в моем фильме «Формирование личности» (1953с), но сумел показать одну лишь внешнюю сторону. За этой внешней стороной приливы и отливы аффективных энергий создают те стремнины, которые и направляют течение развития личности в ту или иную сторону.
Я хотел бы подчеркнуть, сколь малую роль играют в этом развитии травматические события. То, что мы видим вновь и вновь, есть суммарный результат повторяющихся стимулов и переживаний, бесконечно возобновляемой череды реакций. Тот же кумулятивный принцип действует и в этиологии возможного позднего невроза. Изолированные травматические события редко играют решающую роль в возникновении невроза. Я часто подчеркивал, что невроз является следствием суммарного опыта, только на суммарный опыт можно возлагать ответственность за патологический исход. Я ввел термин «аффективный климат» (Spitz, 1947b), чтобы обозначить совокупность сил, влияющих на развитие младенца. Аффективный климат действует в соответствии с психическим принципом, который я сформулировал в докладе, представленном Венскому психоаналитическому объединению в 1936 году, и назвал кумулятивным принципом.
Здесь я не берусь обсуждать роль аффектов в психических процессах, будь то ощущение, восприятие, мышление или действие. Необходимо, однако, указать, что большинство академических психологов обходили эти вопросы, как и всю проблему эффективности, говоря о «мотивации». Кроме того, в психоаналитической теорий с самого начала подчеркивалось, что все психические функции, будь то ощущения, восприятия, мысли или поступки, обусловлены смещениями либидинозного катексиса, которые воспринимаются и самим индивидом, и его окружением в качестве < аффектов и аффективных процессов. Другими словами, аффективные проявления становятся индикаторами смещений кэтексиса; они создают мотивацию для активации психических функций, о которых мы говорили выше. Для младенца аффект играет в коммуникации такую же роль, как у взрослых вторичный процесс.
Сознательно или бессознательно каждый партнер пары мать-дитя воспринимает аффекты другого и в свою очередь реагирует аффектом, продолжая реципрокный обмен аффектами. Это взаимодействие фундаментально отличается от тех, которые мы можем наблюдать у взрослых, например, у наших пациентов. В самом раннем младенчестве аффективные процессы еще не смешиваются с элементами, возникающими при диакритическом восприятии; они также еще не подвергаются вторичной переработке процессами мышления. Кроме того, последствия обмена аффектами
131
между матерью и ребенком доступны прямому наблюдению; у взрослых это является исключением. Имея дело с младенцем, мы наблюдаем аффективный процесс in statu nascendi, так сказать, in vivo.
Особый интерес для нашего исследования представляет тот факт, что развертывание аффективного восприятия и аффективного взаимодействия предшествует всем остальным психическим функциям; последние в дальнейшем развиваются на основаниях, заложенных аффективным взаимодействием. Аффекты сохраняют главенствующую роль на всем протяжении развития, по крайней мере, до конца первого года жизни. Лично я считаю, что аффекты сохраняют свою роль значительно дольше.
Поскольку аффективный опыт в рамках отношений матьдитя в первый год жизни пролагает пути развития во всех остальных сферах, из этого следует, что установление предтечи либидинозного объекта также кладет начало соотнесению с «вещами». После того как ребенок приобрел способность воспринимать человеческое лицо и устойчиво реагировать на него, потребуется еще два месяца, прежде чем он научится узнавать бутылочку, самую знакомую из «вещей ». Младенец видит бутылку и прикасается к ней несколько раз в день; более того, она служит для удовлетворения его потребностей, и тем не менее он начинает узнавать бутылочку значительно позже, чем лицо человека.
Как и во всех случаях установления временных рамок возникновения и продолжительности какого-либо явления в младенческом возрасте, мы можем указать лишь среднее значение при вполне вероятных значительных отклонениях. Однако более важен не момент возникновения специфического феномена в младенчестве или его длительность, поскольку эти показатели могут варьировать, а последовательный порядок развития в различных сферах личности он остается неизменным. Совершенно необходимо, чтобы первые отношения ребенка устанавливались с партнером-человеком, ведь на этих отношениях будут основаны все дальнейшие социальные связи. С этого начинается процесс превращения младенца в человека, то есть в социальное существо, в яооп роШгсоп в человеческом смысле.
Эти отношения, основанные на аффективном взаимодействии, определяет отличие человеческого полиса от колонии термитов, где отношения строятся на химических и физических ощущениях запаха, вкуса и осязания.
 Органы тела, коммуникация и эволюция
Все достижения человека стали возможными с того момента, как прямохождение высвободило его руки и значительно облегчило социальные отношения, поскольку рот и вся оральная зона стали использоваться для коммуникации (Freud, 1930; Bell, 1833; Spitz and Wolf, 1946).
С филогенетической точки зрения рот, челюсти и пе- риоральная зона предназначены для приема пищи. В ходе эволюции к этой функции добавились многие другие, такие, как защита, агрессия, исследование, хватание, перетаскивание, вокализация и личная гигиена. Что касается руки, ее первоначальной функцией была опора и передвижение, пока для этого требовались все четыре конечности. Положение изменилось в ходе эволюции обезьян, поскольку жизнь на деревьях вынуждала эти органы локомоции освоить также функцию хватания. В результате некоторые функции рта перешли к двигательным органам, прежде всего к верхним конечностям. Отныне прежние функции рта резко сократились, особенно у животных со смешанным питанием. Более важной стала функция вокализации, о чем свидетельствует неугомонная болтовня лесных обезьян. Поглощение пищи и вокализация в значительной мере задействуют мимическую мускулатуру периоральной зоны. В ходе эволюции приматов и человека вокализация и мимическая экспрессия становятся все более полезными в качестве средства социального выражения, взаимодействия и контакта.
Наряду с этим рука, освободившись от задачи поддерживать верхнюю часть тела, берет на себя многие функции, до тех пор принадлежавшие рту. В число этих задач также входят некоторые социальные функции, такие, как забота о потомстве, ухаживание, придание позы при половом акте. Укачивание и кормление малышей в позиции лицом к лицу стали теперь не только возможными, но и совершенно обычными. Наблюдение за позвоночными выявляет, что положение лицом к лицу в процессе вскармливания потомства имеет место только у тех животных, которые в значительной мере развили вокализацию, то есть у птиц, приматов и человека. Однако у птиц анатомия лицевой части достаточно ригидна и не позволяет выражать эмоции. Поэтому, хотя птицы и подают сигналы во время кормления (вокализация, по крайней мере у птенцов, сопровождает кормление), лицевой сигнал в процессе онтогенеза остается неизменным.

133


Однако у приматов и человека регион лица, щек и глотки подвергся филогенетическим изменениям, значительно обогатившим их нейромышечное оснащение. Это не только позволило выражать аффекты в этой области, причем с минимальными затратами энергии, но и открыло путь для гораздо более быстрых смен в самом выражении эмоций. Таким образом, лицевая область стала подходящим инструментом для продуцирования аффективных сигналов. То же самое относится и к вокализации. Именно так, по моему мнению, началась эволюция аффективной лицевой экспрессии, вокализации и их использования в семантических целях; в конечном счете она привела к возникновению речи.
В речи семантические символы заменяют гештальты поз и поведения, игравшие роль сигналов. В речи семантические символы становятся главным орудием Я в осуществлении объектных отношений. Это ведет ко все более полному отказу от сигналов поз в коммуникации и их конечной атрофии. В нашей культуре на позу уже едва ли обращают внимание. Психоаналитику приходится заново учиться распознавать даже самые элементарные сообщения, которые содержатся в сигналах поз, передаваемых его пациентами, и переводить их в семантические сигналы (Freud,1921; F.Deutsch, 1947, 1949, 1952).
Аффективное развитие не ограничивается аффектами удовольствия или знаками-гештальтами, обещающими удовлетворение потребностей, например лицом матери. Аффекты неудовольствия играют не менее важную роль, и поэтому они также изучались в нашем исследовании.
Естественная история аффектов неудовольствия и их динамика
Аффекты удовольствия возникают в ходе первых трех месяцев, их наиболее очевидным выражением становится реакция улыбки. Проявления неудовольствия следуют параллельно; они приобретают все более отчетливую специфику также в первые три месяца жизни. Начиная с четвертого месяца ребенок выражает неудовольствие, когда партнер-человек его покидает. Однако точно так же, как ребенок этого возраста не будет улыбаться (сколько-нибудь устойчиво) чему-нибудь, кроме человеческого лица, он не станет и выражать неудовольствие, если мы заберем у него
игрушку или иной знакомый предмет. Он заплачет только в том случае, если партнер по игре прервет игру и оставит его одного.
К шестому месяцу проявления реакции улыбки и реакции неудовольствия становятся более выраженными и распространяются на все большее число раздражителей, включая и те, что связаны с «вещами». Теперь ребенок будет плакать не только, если уйдет игравший с ним человек, но и в том случае, когда у него отнимают игрушку. Во второй половине первого года жизни ребенок становится способным выбирать любимую игрушку среди нескольких других предметов.
Наши наблюдения и эксперименты подтверждают предположение, что аффективные переживания облегчают и обеспечивают накопление следов памяти. Мы проверили справедливость этого утверждения, исследовав историю реакции улыбки, а также реакций неудовольствия на первом году жизни.
Аффекты суть конечный воспринимаемый результат процесса разрядки (Freud, 1951а). Реакция улыбки это аффективный признак ожидаемого удовлетворения потребностей, то есть показатель разрядки напряжения. Плач при уходе партнера это аффективный признак ожидания возрастающего напряжения. В обоих случаях следы памяти младенца, отложившиеся в предыдущих ситуациях, являются внешними ситуативными данными, ассоциируемыми с субъективными смещениями напряжения, то есть изменениями в экономике влечения: снижения напряжения в первом случае и возрастания напряжения во втором.
Мнемические следы обоих этих переживаний будут служить распознаванию сходных данностей, сходных внешних констелляций в будущем. Эти два переживания, удовольствие и неудовольствие, являются двумя главными аффективными переживаниями раннего детства. Все остальные переживания новорожденного либо нейтральны с аффективной точки зрения, то есть не вызывают наблюдаемых проявлений позитивного или негативного аффекта, либо наделены лишь минимальными количествами аффекта. Два описанных выше случая представляют собой исключение. Они, словно одинокие холмы, выделяются посреди равнины младенческого безразличия к большинству прочих переживаний.
Одно из этих двух исключительных переживаний появление предобъекта, вызывающего удовлетворение и

135




реакцию улыбки; другим переживанием является исчезновение партнера, вызывающее фрустрацию, которая выражается плачем. В сущности, важность этих двух переживаний определяется постоянным повторением удовлетворения или фрустрации, происходящим в одних и тех же условиях и помногу раз за день.
следы памяти и аффективно окрашенный опыт
Гипотеза о том, что аффективные переживания облегчают и обеспечивают откладывание в виде следов памяти сопровождающих их внешних ситуативных данностей, вполне соответствует нашим предположениям о функциях двух сенсорных организаций младенца коэнестетической и диакритической. Процессы разрядки и их индикаторы, аффекты, принадлежат к сфере коэнестетического функционирования. Экстенсивная, аффективно насыщенная коэнестетическая перцепция служит единственным мостиком, который позволяет новорожденному продвигаться к достижению интенсивной диакритической перцепции.
У животных этологи отмечали необычайное ускорение запоминания в условиях эмоционального стресса. Подобное ускорение резко отличается от постепенного, медленного процесса научения с бесконечными повторениями в классическом эксперименте по выработке условного рефлекса.
Следовало бы ожидать, что подобное быстрое, аффективно насыщенное научение будет, скорее, преобладать у животных, поскольку у них коэнестетические функции гораздо более выражены, чем у человека. Так и должно быть в силу их ценности для выживания1.
Наблюдения за животными свидетельствуют, что ускорение и усиление пропорциональны величине аффективного
1 Бессодержательность большинства проведенных в прошлом экспериментов с животными, включая теорию научения, вероятно, связана с антропоморфическим подходом к психологии животных. Поскольку коэнестетическая система совершенно незаметна у взрослых, они пренебрегают ею в своем подходе к психологии животных. Похоже, что важные данные, полученные этологами и благодаря психоаналитическому наблюдению за младенцами, способствуют определенным переменам: современные зоопсихологи сумели представить более ценную информацию. Это влияние совершенно очевидно в исследованиях стимуляции Хебба и Харлоу, с одной стороны, и в экспериментах Кэлхауна (1962) с использованием чрезмерных стимулов с другой.
заряда, который в свою очередь определяется тем, насколько ситуация, вызывающая аффект, затрагивает выживание животного.
В связи с обсуждавшимися выше аффективными феноменами чрезвычайно интересна роль скрытой активности влечений (индикатором которой является аффект) в становлении процессов мышления. Фрейд (1911) постулировал, что процессы мышления представляют собой своего рода пробные действия, сопровождающиеся перемещением сравнительно небольших количеств энергии. Перемещение происходит по нервным путям, ведущим к следам памяти (Freud, 1895). Очевидно, для того чтобы эти процессы катексиса стали возможны, вначале должны отложиться следы памяти. Реакция улыбки, основанная на узнавании предобъекта, может служить примером постулата Фрейда о связи между следами памяти и процессами мышления. Рассматривая этот феномен, я обсуждал роль перемещений энергии в инициировании, обеспечении и организации хранения воспоминаний и роль энергии влечений, обусловливающих возникновение аффекта в подобных ситуациях. Я полагаю, что реакция улыбки служит также примером самых ранних процессов мышления.
Даже позднее, между восьмым и десятым месяцем жизни, нетрудно проследить роль двух первичных аффектов, удовольствия и неудовольствия, в развитии младенца. Однако затем их роль с каждым месяцем становится все менее определенной, поскольку с какого-то момента оба аффекта начинают взаимодействовать сложным и непредсказуемым образом. Это особенно наглядно проявляется в идеаторных операциях, таких, как функции суждения, сим-волообразования, абстракции, и всякого рода логических операциях (включая указанную Пиаже [1947] «обратимость»).
В качестве примера Фрейд (1925а) приводит исследование функции суждения. Имея дело прежде всего с функционированием двух первичных аффектов, он утверждает: «Предварительным условием для установления проверки реальности является утрата объектов, некогда доставлявших подлинное удовлетворение». Из этого следует, что аффект удовольствия, который принадлежит к числу первичных движущих сил в установлении объекта, а также аффект неудовольствия, вызванный утратой объекта, должны быть пережиты еще до того, как начнет выкристаллизовываться

137



функция суждения. Более того, кристаллизация может произойти только в том случае, если эти два аффекта возникают последовательно в хронологически разделенные периоды.
В исследовании семантического жеста «нет»» (1957), о котором более детально будет говориться позднее, я изучал его значение для развития первичных аффектов удовольствия и неудовольствия. Выводы этой работы не слишком отличаются от утверждений Фрейда относительно функции суждения. В ней было показано, что в процессе освоения семантического жеста «нет » оба аффекта действуют, дополняя друг друга. Один из них возмещает то, в чем отказывает другой, и наоборот.
Роль фрустрации в научении и развитии
Из сказанного выше следует, что избавить младенца от аффекта неудовольствия в первый год жизни было бы столь же опасно, как лишить его аффекта удовольствия. Удовольствие и неудовольствие играют одинаково важную роль в формировании психического аппарата и личности. Инакти-вировать любой из этих аффектов означало бы нарушить баланс развития. Вот почему воспитание детей в духе бе-зоглядного потакания приводит к столь плачевным последствиям. Важность фрустрации для прогресса в развитии невозможно переоценить в конце концов, она предусмотрена самой природой. С самого начала мы подвергаемся столь сильной фрустрации, что Ранк (1924) принял ее за травму. Речь идет об асфиксии при рождении, которая вынуждает перейти от эмбрионального газообмена к легочному дыханию. За этим следуют постоянно повторяющиеся фрустрации в виде голода и жажды; они вынуждают ребенка к активности, к поиску и поглощению пищи (вместо пассивного приема пищи через пуповину), к активизации и развитию восприятия. Следующим важным шагом становится отнятие от груди, разлучающее ребенка с матерью и требующее большей автономии, так все и продолжается, шаг за шагом. Почему же современные педагоги, детские психологи и родители воображают, что могут избавить ребенка от фрустрации?
Фрустрация неотъемлемая часть развития. Это наиболее мощный катализатор эволюции, каким только распо-
лагает природа1. Замечание доктора Джонсона «удивительно, в какой мере ожидание собственной казни ускоряет мыслительные процессы человека» хотя и жестоко, но совершенно справедливо. Природа занимается не этическими проблемами, а эволюцией, и поэтому безжалостно использует пресс фрустрации и неудовольствия. Современная методика воспитания стремится оберегать ребенка от подобных фрустраций, из-за чего родители, воспитатели и психологи постоянно чувствуют себя виноватыми. На самом деле их тревожит не столько благополучие ребенка, сколько сознательное или бессознательное желание избежать чувства вины.
Благополучие ребенка требует переживания фрустрации. Приведенное выше высказывание Фрейда подчеркивает роль аффекта неудовольствия в достижении проверки реальности, а проверка реальности представляет собой одну из жизненно важных функций Я. Без переживания неудовольствия, без той меры фрустрации, которую я бы назвал соответствующей возрасту, удовлетворительное развитие Я невозможно.
Это было убедительно продемонстрировано в одном из экспериментов, проведенных Харлоу на макаках-резусах: он называл их «не разлей вода». В данном эксперименте Харлоу воспользовался инстинктивной привязанностью этих обезьян и вырастил двух детенышей вместе. Таким образом он получил пару обезьян, которые так и не развили никакой активности, свойственной взрослым особям ни социальной, ни половой. Они проводили целые дни вместе, превратившись в закрытую систему, неспособную ни к коммуникации с окружающим миром, ни к восприятию какого-либо воздействия извне, будь оно приятным или неприятным (Harlow, 1958). Это чрезвычайно впечатляющий пример того, что может произойти, если ребенок не испытывает фрустрации. Очевидно, что в естественных условиях детеныш, воспитываемый матерью-макакой, не сможет без всяких ограничений удовлетворять свою склонность к цеплянию. Точно так же и младенец в ходе нормальных отношений между матерью и ребенком неоднократно испытывает не-
1 Фрейд, разумеется, прекрасно понимал это; свидетельство тому его утверждение: «Ощущения с характером удовольствия не имеют в себе ничего побуждающего, тогда как ощущениям неудовольствия это качество присуще в высшей степени. Эти последние побуждают к изменению...» (1923).
139

удовольствие и фрустрацию, причем с возрастом число таких ситуаций возрастает. Так и должно быть.
Говоря о фрустрации, я вовсе не выступаю за то, чтобы бить ребенка. Я имею в виду те фрустрации, которые естественно возникают при воспитании ребенка и избежать которых можно лишь путем неразумного потакания. Сталкиваясь с постоянными фрустрациями, ребенок достигает все большей степени независимости в течение первых шести месяцев и становится все более активным в своих отношениях с внешним миром, как одушевленным, так и неодушевленным.
ГЛАВА 8

Установление либидинозного
объекта Тревога восьмимесячных
Решительная перемена в поведении ребенка по отношению к другим людям происходит между шестым и восьмым месяцами. Младенец перестает реагировать улыбкой, когда случайный гость склоняется над его колыбелью, улыбаясь и кивая головой. К этому возрасту способность к диакритической перцептивной дифференциации уже хорошо развита. Теперь ребенок легко отличает своих и чужих. Если к ребенку приближается посторонний, это вызывает совершенно отчетливое и характерное поведение малыша: ребенок проявляет различной интенсивности страх или тревогу, отвергая незнакомца. Поведение каждого ребенка может варьироваться в пределах достаточно широкого спектра. Он может «застенчиво» потупить глаза, закрыться руками, задрать рубашку, чтобы укрыть ею лицо, броситься ничком на постель, пряча лицо в подушки, он может также заплакать или закричать. Можем ли мы предположить, что индивидуальные различия поведения каким-то образом связаны с аффективным климатом, в котором воспитывается ребенок? Ряд доступных наблюдению паттернов поведения был представлен в фильме «Тревожность: феноменология первого года жизни» (Spitz,1953Б). Я назвал этот паттерн поведения тревогой восьмимесячных (рис. 9) и считаю ее наиболее ранним проявлением собственно тревоги.
Что мы называем «собственно тревогой»? Основываясь на наших наблюдениях, я сумел выделить внутри первого года жизни три стадии онтогенеза тревоги. Первая стадия это реакция младенца на процесс родов. Фрейд (1926а)


141
говорит об этой реакции как о физиологическом прототипе всей более поздней тревожности. Другие авторы, и в первую очередь Ранк (1924), много говорили о так называемой «травме рождения», пытаясь возложить на эту «травму» ответственность за все последующие психические проблемы. Фрейд никогда не признавал этой гипотезы.
В неонатальный период, примерно в первую неделю после рождения, мы наблюдаем проявления неудовольствия в таких ситуациях, которые в старшем возрасте вызвали бы тревогу. Эти проявления неудовольствия не могут называться тревогой в психоаналитическом смысле слова, употребление в данном контексте термина «тревожность» ведет к недоразумениям. Хотя эти состояния обладают всеми характеристиками физиологического напряжения с признаками диффузной физической разрядки, они не несут никакого психологического содержания.
По мере роста ребенка эти состояния напряжения постепенно утрачивают диффузный характер и возникают отныне как реакции на все более специфические ситуации неудовольствия. К восьмой неделе жизни проявления неудовольствия становятся все в большей и большей степени структурированными и понятными не только для матери, но и для опытного наблюдателя.


Появляются первые оттенки, заменяющие общее, негативно окрашенное возбуждение и преобразующее простое проявление неудовольствия в нечто подобное двум или трем «кодовым» знакам. С позиции матери уже вступает в дей-

Рис. 9. Тревога восьмимесячных
ствие простейшая система коммуникации. С позиции ребенка это по-прежнему знак его дискомфорта, а не просьба о помощи; он пока еще остается на уровне экспрессии, даже если его проявления стали уже произвольными и артикулируемыми. К этому моменту окружающие постепенно учатся понимать, когда ребенок голоден, когда у него болит живот, а когда он выражает желание, чтобы его развлекли.
Поскольку эти проявления младенца становятся все более и более понятными, окружающие также все лучше адаптируются к потребностям, которые он выражает. Поскольку теперь младенец может добиться ответа, удовлетворяющего его потребности, он начинает улавливать связь между тем, что он делает, и реакцией его окружения. К третьему месяцу жизни следы памяти о ряде сигналов, адресованных ребенком его окружению, включаются в код его психического аппарата, и тем самым ребенок достигает того, что Карл Бюлер (1934) называет «призывом»: способности обращаться к окружающим, сообщая о своих потребностях.
До этого момента ребенок реагировал на внутренние ощущения и на внешние раздражители архаическим способом, рефлекторно. Отныне ребенок может посылать сигналы вовне, причем намеренно и произвольно, а окружающие люди более или менее послушно реагируют на эти сигналы, спеша удовлетворить его потребности. Активное выражение потребности влечет за собой через короткий промежуток времени удовлетворение, получаемое от окружающих. Эта последовательность соответствует той, что действует в условном рефлексе, однако способность устанавливать условный рефлекс, вероятно, основана на врожденных нейрофи-зиологических проводящих путях.
В условном рефлексе сигнал подается извне, партнером, а ответ исходит изнутри, от самого субъекта. На стадии призыва все наоборот: субъект, ребенок, подает сигнал своим голодным криком, а реагирует на него кто-то другой из окружения; то есть ребенок формирует условный рефлекс у окружающих.
Подобная последовательность регулярно возобновляется много раз в день. Тем самым две части опыта, голодный крик и следующее за ними удовлетворение, связываются между собой в памяти ребенка. Устанавливается ассоциация между двумя кластерами впечатлений в виде соединения двух отложившихся и усиленных аффективной связью следов памяти. Это развитие следует понимать в свете постулатов


143 Ференци (1916) о стадии младенческого всемогущества. Голодный крик, сопровождающийся удовлетворением потребности, становится основанием чувства всемогущества, которое, согласно Ференци, является первой стадией в развитии чувства реальности.
Однако парадоксальным образом это же переживание создает также основу идеаторного развития, являющегося диаметральной противоположностью всемогуществу. По моему убеждению, то, что за голодным криком следует удовлетворение, является первым переживанием, в котором мы можем проследить зарождение идеаторной категории причинности.
Когда в результате голодного плача младенцу удается добиться, чтобы мать удовлетворила его потребности, он впервые воспринимает принцип post boc ergo propter boc1 применительно к собственным действиям. Разумеется, речь пока идет только о предтече, а не о самом принципе причинности. Принцип post boc ergo propter boc позднее разовьется в двух основных направлениях: с одной стороны, он сохранится в примитивной форме как базовая модель функционирования первичного процесса, с другой он будет постепенно совершенствоваться, пока не станет одним из наиболее мощных идеаторных инструментов человека в форме принципа детерминизма. С точки зрения переживания младенца эту последовательность можно сформулировать так: если Б всегда следует за А, то это значит, что А та самая сила, энергия, которая вызывает Б, то есть А причина Б.
Теперь ребенок может воздействовать на окружение, с тем чтобы избавиться от своего дискомфорта. На несколько более поздней стадии он научится также воздействовать на окружение, с тем чтобы оно предоставило ему желанное удовлетворение. Мы наблюдаем переход от стадии исключительного проявления того, что он чувствует, к стадии, на которой он требует того, чего хочет. С этого первого важного шага начинается коммуникация, и в конечном счете мы приходим к коммуникации посредством семантических сигналов.
После третьего месяца в мнемонической системе ребенка откладывается все больше следов памяти. В основном это следы памяти самого простого типа, соединенные с прият-
1После этого, следовательно, по причине этого (лат.).
ными, а порой с неприятными оттенками аффекта. Следы памяти, связанные с определенными повторяющимися и особенно неприятными для ребенка ситуациями, выделяются и структурируются таким образом, что их реактивация обязательно вызывает специфический аффект неудовольствия. Этот аффект проявляется в форме избегания (например, в случае повторной профилактической прививки). Эту реакцию мы называем страхом. Она возникает между четвертым и шестым месяцами жизни и представляет собой второй шаг к установлению тревожности в собственном смысле слова.
На первой стадии, стадии состояний физиологического напряжения, реакция неудовольствия проявляется, когда внутреннее напряжение нарушает состояние равновесия. На второй стадии реакция страха вызывается перцептом, который ребенок связывает с прежним неприятным переживанием. Когда ребенок вновь воспринимает катектированный неудовольствием перцепт, он реагирует бегством от реальной угрозы, которое отмечает начало того, что Фрейд (1926а) назвал «страхом реальности». Как и Фрейд, мы предпочтем использовать термин «страх», а не «тревожность», поскольку у страха теперь есть объект.
Тревога восьмимесячных, описанная мною выше, проявляется во второй половине первого года жизни и полностью отличается от страха. Пугаясь незнакомца, ребенок реагирует на то, с чем у него никогда прежде не было связано никаких неприятных переживаний. Мы с самого рождения тщательно проследили за многими детьми, обнаружившими во второй половине первого года жизни этот тип поведения. Все они испытали обычное неудовольствие, неизбежное при воспитании детей. Однако неприятности им причиняла родная мать, а отнюдь не посторонние люди. Так почему же они проявляют тревогу или, по меньшей мере, опасения, когда к ним приближается кто-то чужой?
Учитывая все, что нам удалось узнать в ходе прямого наблюдения за детьми, наиболее вероятным кажется предположение, что ребенок реагирует неудовольствием на отсутствие матери. Прослеживая онтогенез неудовольствия, мы обнаружили, что между третьим и шестым месяцами ребенок выражает неудовольствие, когда взрослый партнер оставляет его одного. К стадии тревоги восьмимесячных ребенок уже более развит во всех отношениях, и, когда он сталкивается с незнакомцем, реагирует на то, что этот человек не является его матерью, и, значит, мама «его бросила».

145
Это полностью отличается от поведения трехмесячного ребенка, для которого одно лицо ничуть не отличается от другого и означает лишь знак-гештальт удовлетворения потребности. Однако, когда незнакомец приближается к восьмимесячному, малыш разочаровывается в своем желании видеть мать. Его тревога это реакция не на воспоминания о прежних неприятных встречах с незнакомцами, а на тот факт, что лицо незнакомца не идентично следам памяти о лице матери. Это иллюстрирует процесс апперцепции: здесь имеющийся перцепт сопоставляется со следами памяти о прошлом. Пользуясь психоаналитической терминологией, мы скажем: это реакция на интрапсихическое восприятие реактивированного напряжения, исходящего от желания, и последовавшего за ним разочарования. Соответственно, я назвал эту реакцию первым проявлением тревоги в собственном смысле слова.
Так же как реакция улыбки у трехмесячных, тревога восьмимесячных отмечает начало определенной стадии развития психической организации. В случае с реакцией улыбки знак-гештальт лица анфас воспринимается как аналог человеческого партнера. В случае тревоги восьмимесячных лицо незнакомца именно в качестве лица (а отнюдь не в качестве знака-гештальта!) сопоставляется со следами памяти о лице матери и отвергается, поскольку обнаруживается несовпадение.
Мы предполагаем, что способность катектического смещения на прочные следы памяти у восьмимесячного ребенка подтверждает тот факт, что он успел уже установить истинные объектные отношения и что мать стала для него либи-динозным объектом, объектом любви.
До этого момента мы едва ли вправе говорить о любви, поскольку любовь невозможна, пока любимый человек неотделим от всех остальных людей, и либидинозного объекта не существует до тех пор, пока его можно заменить любым другим. В то же время ребенок изменяет формы отношения с внешним миром и его освоения. Он уже не ограничен чисто архаическими способами защиты, он приобрел функции суждения и решения, то есть функции Я на более высоком, интеллектуальном уровне психического развития. Открываются новые горизонты.
В заключение один совет: изучать феномен тревоги восьмимесячных и проводить соответствующие эксперименты следует в отсутствие матери. В тех случаях, когда про-
явления тревоги незначительны, присутствия матери достаточно, чтобы сделать их вовсе незаметными, но в ее отсутствие они проявятся безошибочно.

Возражение на наше объяснение тревоги восьмимесячных
Шекели (1954) опубликовал критику нашей гипотезы «с биологической точки зрения». Он хитроумно истолковал мои наблюдения, связанные с реакцией улыбки и тревогой восьмимесячных, сделав выводы, которые полностью противоречат моим. По мнению Шекели, гештальт, состоящий из глаз и лба, является «ключевым раздражителем» согласно терминологии Лоренца, Тинбергера и др. и представляет собой филогенетический пережиток образа «врага» в животном мире. Шекели утверждает, что в первые месяцы жизни младенец реагирует на лицо матери тревогой1. Он постулирует, что эта «тревога» вызвана «враждебным» образом глаз и лба и считает появляющуюся к концу третьего месяца улыбку признаком преодоления этой архаической тревоги. Шекели говорит также, что младенцу удается совладать с тревогой благодаря либидинозному катексису, который превращает гештальт «глаза-лоб » в парциальный объект, а тревога восьмимесячных, согласно этой теории, указывает, что парциальный объект вернулся к изначальному своему статусу архаического устрашающего стимула. Такова вкратце аргументация Шекели, который при этом постоянно подчеркивает, что на сегодняшний день его гипотеза не подтверждена никакими экспериментальными доказательствами.
С самого начала исследований реакции улыбки я обратил внимание на сходство между воздействием ключевого раздражителя (Lolenz, 1935) у животных и функцией знака-гештальта, состоящего из конфигурации глаз и лба, у младенца. Поэтому я систематически проверял, является ли «ключевой раздражитель» ответной улыбки врожденным, активизируется ли он новорожденным, подобно импринтин-гу, после нескольких опытов восприятия или же ребенок должен ему обучиться. Клиническое наблюдение и экспери-
1 На протяжении всей своей статьи Шекели использует термины «страх» и «тревога» по-разному. Как уже отмечалось, мы проводим четкое различие между страхом и тревогой (Spitz, 1950b, 1955с).
147



менты показали, что здесь задействованы все три фактора и речь идет о комплексном процессе.
Исследования моих сотрудников и мои собственные, а также работа, опубликованная Аренсом (1954), позволяют предположить, что в рамках общей конфигурации знака-гештальта глаза и движение могут представлять наследственные факторы.
Далее, недавние исследования (Ро1ак, Emde, Spitz, 1964, 1965) показали, что здесь имеет место процесс научения, в ходе которого весь перцепт лица постепенно наделяется пространственными характеристиками и характеристиками величины и цвета. По мере своего развития ребенок постепенно начинает отличать приближающееся лицо от приближающейся бутылки, человека от пищи. Первоначально в этом процессе научения существенную роль играют поощрение и наказание (Spitz and Wolf,1946; Spitz, 1955с); позднее, после третьего месяца, эти стимулы дополняются типично человеческими способами обучения.
Основная гипотеза Шекели состоит в том, что уже в первые недели и месяцы жизни младенец реагирует на лицо матери, на это IRM (означающее «врага ») тревогой или страхом. Подобного явления мне ни разу не удалось обнаружить.
У многих сотен детей, которым мы предъявляли стимул лица, по меньшей мере, раз в неделю, начиная с рождения и до трехмесячного возраста, не наблюдалось ничего, указывающего на их страх. Более того, подобное наблюдение нельзя обнаружить во всей обширной литературе по этому вопросу.
В годы, прошедшие со времени публикации моего ответа Шекели (Spitzг, 1955с), я продолжал исследовать затронутый им вопрос в трех различных контекстах.
1. Я систематически учитывал при наблюдении за младенцами, которых мне довелось с тех пор исследовать, также и гипотезу Шекели.
2. Я пересмотрел с этой точки зрения весь свой обширный киноматериал.
3. Я провел расширенные дискуссии с рядом этологов и
наблюдал за их экспериментами.
Несмотря на эти систематические исследования, я не нашел никакого свидетельства в пользу основной гипотезы Шекели. Однако я могу поддержать другую его гипотезу, а
именно что конфигурация глаз является врожденным ключевым раздражителем. Мои собственные наблюдения также показали, что глаза наблюдателя вызывают у ребенка реакцию в крайне раннем возрасте, порой в первые дни жизни, и тем самым подтверждается гипотеза, что эта реакция не является приобретенной. Данное наблюдение соответствует и тщательным наблюдениям, и исследованиям Аренса (1954).
Хотя этологи подтверждают мнение Шекели о том, что для взрослых животных глаза действительно могут быть враждебным сигналом, мне не удалось выяснить, относится ли это к детенышам. Что касается ребенка, следующий аргумент состоит в том, что глаза вызывают не страх, а, скорее, его противоположность.
Как отмечалось в главе 5, ребенок перестает улыбаться, когда лицо наблюдателя поворачивается в профиль. Реакция может варьироваться от утраты контакта до явной растерянности; иногда она включает в себя даже испуг. В последнем случае достаточно трудно вновь установить контакт с ребенком, и на то, чтобы повторно вызвать его улыбку, уходит гораздо больше времени, чем в первый раз. Если бы глаза (и лицо) действительно являлись стимулом страха, то ребенок должен был бы выказывать облегчение, избавившись от гипнотизирующего взгляда наконец-то повернувшегося в профиль наблюдателя. Однако вместо облегчения у довольно многих детей отмечается явное разочарование. Некоторые выражают также обиду и отвергают попытки наблюдателя возобновить контакт, другие просто игнорируют его, причем с довольно сердитым видом.
Рассуждения Шекели в значительной мере опираются на хорошо известный факт, что в филогенезе глаза в основном воспринимаются как сигнал угрозы, опасности, враждебности. Моих знаний в области филогенеза недостаточно, чтобы подтвердить или опровергнуть этот довод, однако мне кажется рискованным применять к поведению человека выводы, сделанные на основе наблюдений за поведением животных. Современная научная методология (Novikoff, 1945) не признает переноса законов, действующих на уровне более низкой организации, на уровень более высокой сложности. Следовательно, до тех пор, пока мы не получим соответствующих доказательств, гипотеза Шекели остается оригинальным, но спекулятивным предположением.

149




В рамках вышеочерченной концептуальной схемы тревога восьмимесячных указывает на появление второго организатора психики. Она также означает, что на восьмой месяц жизни приходится один из критических периодов (Scott and Marston, 1950). Наступает новая стадия развития младенца, в ходе которой и личность ребенка, и его поведение подвергнутся радикальным изменениям.
Теперь и форма выражения неудовольствия, и перцепция, и узнавание стимула, вызывающего неудовольствие, становятся еще более специфическими. Этот стимул проявляется с момента рождения в качестве неспецифической внутренней потребности, которая вызывает неспецифическое напряжение и беспорядочную неспецифическую разрядку. Через три месяца выражение напряжения становится более специфическим и проявляется в тех случаях, когда человек-партнер (пока еще неспецифический) оставляет ребенка. Наконец, в возрасте восьми месяцев неудовольствие приобретает форму специфической тревоги в случае, если к ребенку приближается кто-то незнакомый. Это специфическое неудовольствие вызывается страхом ребенка утратить мать (либидинозный объект). Для психоаналитика будет чрезвычайно интересно отметить, что последовательные фазы этой сферы развития полностью соответствуют фазам двух других сфер развития одна из них связана с интеграцией Я, а другая представляет собой постепенное установление объектных отношений, завершающееся установлением либидинозного объекта.
Я хотел бы напомнить читателю, что эти три течения в развитии, то есть кристаллизация аффективной реакции, интеграция Я и консолидация объектных отношений, являются взаимосвязанными, хотя и различными аспектами целостной личности. Я разбираю их по отдельности лишь ради того, чтобы облегчить изложение. В действительности они взаимосвязанные части целостной личности.
Сформулируем кратко два главных этапа на пути к установлению либидинозного объекта.
1. Установление презентации человеческого лица в качестве сигнала в системе памяти свидетельствует о возникновении предтечи объекта и отмечает первый важный этап в развитии объектных отношений.
2. Через три-четыре месяца появляется тревога восьмимесячных. Она сигнализирует о том, что ребенок уже раз-
личает лицо матери и отводит ему особое место среди всех других человеческих лиц. Отныне на какое-то время ребенок будет предпочитать лицо матери, отвергая все остальные лица, отличные от него.
По моему мнению, это является признаком установления собственно либидинозного «объекта». Для бихевиорис-та проявление тревоги восьмимесячных означает, без сомнения, только то, что некий «предмет» был установлен в оптическом секторе и достиг когнитивной константности. Но если мы выйдем за рамки, установленные бихевиористским методом, и зададимся вопросом о смысле поведения, выражаемого этой тревогой, то поймем, что в этом феномене огромную роль играет аффект, то есть тревога. Очевидно, что объект был установлен не только в оптическом (когнитивном) секторе, но и (следовало бы сказать прежде всего) в аффективном секторе.
Как было указано выше, из установления либидинозного объекта следует, что лицо, наделенное объектными свойствами, уже не может быть заменено каким-либо другим индивидом. Как только объект установлен, ребенок уже ни с чем его не спутает. Столь жесткая исключительность и позволяет ребенку установить с объектом тесную связь и наделить его уникальными качествами. Тревога восьмимесячных является доказательством того, что для ребенка все люди, за исключением единственного объекта1, являются чужими, то есть ребенок нашел партнера, с которым он может сформировать объектные отношения в подлинном смысле слова.
Я хотел бы перечислить и другие изменения, обусловленные установлением второго организатора.
1. В соматической сфере миелинизация проводящих нервных путей благополучно достигла состояния, обеспечивающего диакритическое функционирование сенсорного аппарата: теперь возможна координация эффекторов, использование групп скелетных мышц при выполнении последовательных направленных действий; также регулируется положение тела и сохранение равновесия, которые служат основой мышечного действия.
1 Это утверждение является упрощением. Очевидно, другие члены семьи также занимают привилегированное положение, которое, хотя и уступает положению либидинозного объекта, превосходит положение всех остальных людей.

151



2. В психическом аппарате откладывается все больше следов памяти, благодаря чему могут осуществляться психические операции нарастающей сложности. Эти психические операции в свою очередь позволяют осуществлять все больше самых разнообразных и направленных последовательных действий. Активация психических операций и возникающие в результате последовательные действия создают одну из предпосылок, необходимых для функционирования аппаратов Я.
3. Наконец, в психической организации созревание и развитие наследственного оснащения обеспечивают использование эффекторов в последовательностях направленных действий. Эти последовательности действий позволяют ребенку разрядить аффективное напряжение намеренным, направленным образом, то есть произвольно. Непосредственная разрядка снижает уровень напряжения в психическом аппарате; тем самым достигается лучшее распределение в психической экономике, которое способствует регулятивному функционированию и обеспечивает не только более эффективное удовлетворение потребностей, но и произвольное непосредственное достижение удовольствия. Организация Я отныне обогащается рядом источников; Я становится структурированным, устанавливаются границы с одной стороны между Я и Оно, с другой между Я и внешним миром. Обогащение Я происходит по мере того, как все большее число аппаратов Я превращается в функциональные блоки. Пусковым механизмом этой активации служат аффективно катектированные взаимодействия между младенцем и образующимся либидинозным объектом. В младенчестве значительная часть того, что мы обобщенно называем объектными отношениями, осуществляется в подобном взаимодействии и имеет разнообразные последствия, среди которых установление границ между Я и Оно, Я и реальностью, собой и другими и т. д. Но об этом позднее.
В этой интеграции и структурализации недавно установившегося Я и в определении его границ через взаимодействие определяющую роль играет прогрессивная дифференциация агрессии и либидо и трансформации этих двух
инстинктивных влечений. Особенно это заметно к концу первого года жизни. В главе 9 мы исследуем дифференциацию влечений, их слияние и расслоение. Сейчас достаточно будет сказать, что между трансформациями влечений в раннем возрасте и трансформациями объектных отношений, которые ведут к установлению либидинозного объекта, существует тесная связь и взаимозависимость обратная связь. Весь процесс идет рука об руку с прогрессивным развитием других функций Я, таких, как координация тела, перцепция и апперцепция, произвольные и направленные взаимодействия. Кульминационным пунктом процесса дифференциации и интеграции, как я уже говорил, следует считать установление объекта, проявляющееся в возникновении тревоги восьмимесячных.
Вслед за установлением второго организатора и в связи с перечисленными выше изменениями в развитии отмечается появление некоторых защитных механизмов Я. В самом начале они служат скорее адаптации, нежели защите в строгом смысле слова, однако с установлением объекта и появлением способности к формированию и восприятию идей их функция меняется. Как будет показано далее, с момента установления объекта и слияния агрессивных и либидиноз-ных влечений некоторые защитные механизмы, в частности идентификация, приобретают функции, которые они будут выполнять уже во взрослой организации.
Я хотел бы еще раз подчеркнуть, что организатор психики это модель, которую я считаю полезной при изучении некоторых феноменов психического развития (Spitzг, 1959); это такая же модель, как разделение психического аппарата на Оно, Я и Сверх-Я, и, подобно другим гипотезам, данные модели следуют принципу экономии и оцениваются с точки зрения полезности.
Концепция организатора обязана своим появлением отмеченному наблюдателями факту, что успешный переход из одной фазы в другую действует как катализатор, ускоряющий развитие ребенка. Взаимозависимость различных секторов развития (из которых я рассмотрел три), очевидное взаимодействие между ними делают концепцию организатора вполне пригодной для объяснения сложных этапов созревания и развития, которые проходит младенец. Подобная модель позволяет нам сформулировать в удобной для работы форме достижения младенца в области созревания и развития, а не перечислять их по отдельности.


153
Культурные детерминанты диады
Как и все остальные феномены младенчества, о которых говорилось выше, возраст наступления тревоги восьмимесячных может достаточно широко варьироваться. Можно даже сказать, что здесь допустимы большие отклонения, нежели у самых ранних феноменов. Это связано со специфической природой данной реакции, которая возникает из отношений между двумя индивидами, то есть из диадического мира, и поэтому зависит от способности обоих этих индивидов устанавливать и поддерживать подобные отношения, от конкретной личности, но также и от целого ряда иных условий окружающей и культурной среды.
Большинство наших наблюдений проводилось в условиях западной культуры, а нашими субъектами были белые, негры и американские индейцы. Я подчеркиваю это обстоятельство, поскольку считаю, что культурные институты играют важную роль в формировании личности. Они определяют спектр возможностей, внутри которого устанавливают рамки для выражения интрапсихических процессов как для матери, так и для ребенка. Один из институтов западной культуры семья обеспечивает тесный контакт и постоянные отношения между ребенком и единственной фигурой матери в течение первого года жизни. В главах, посвященных патологии, мы увидим, в какой мере подобные отношения могут меняться и как это влияет на характер объектных отношений и установление объекта.
Из этого следует, что культурная традиция, в которой контакты между матерью и ребенком регулируются иначе, чем у нас, в значительной мере определит как возраст, когда произойдет установление объекта, так и саму природу объектных отношений. Примеры таких модификаций можно найти в антропологических исследованиях, например проведенных Маргарет Мид (1928,1935;Mead and McGregor, 1951). Она исследовала культуры, существенно отличающиеся от нашей, именно традициями воспитания детей. Приведем лишь два примера: у балийцев отец очень рано замещает мать; у самоанцев одну мать заменяет множество материнских фигур. На мой взгляд, это может привести к диффузным объектным отношениям. Анна Фрейд описывает аналогичные модификации объектных отношений у детей, няни которых чрезвычайно быстро сменяют друг друга. Такие дети не могут установить тесных отношений с единственной фигурой
матери, поскольку таковой не существует; они заменяют отсутствующую диаду чем-то вроде «компании» (А. Freudand Dann, 1951).
Важность этих наблюдений и вытекающих из них выводов для нашей культуры невозможно переоценить. Терпеливое и внимательное исследование последствий модифицированных отношений мать-дитя в различных культурах может дать весьма ценную информацию. Прежде всего оно покажет нам, чего не следует делать, и мы, таким образом, сможем учиться на чужих ошибках и в то же время понять последствия собственных заблуждений. Это исследование научит нас также и профилактическим мерам, то есть тому, как избегать условий, ведущих к искажениям характера и личности, даст полезную информацию относительно наиболее благоприятных условий воспитания.
Концепция организаторов и описанные выше стадии объектных отношений представляют собой лишь грубый ,__, набросок, дающий некоторые отправные точки для понимания развития на первом году жизни. Этот эскиз еще только предстоит наполнить деталями, поскольку большинство из них до сих пор остаются неизвестными, и здесь потребуется тщательное исследование индивидов и групп, а также межкультурные сопоставления.















155









ГЛАВА 9
Роль и эволюция
инстинктивных влечений
В предыдущих главах мы рассматривали феноменологию объектных отношений преимущественно с топографической и структурной точек зрения как применительно к личности ребенка, так и применительно к личности матери. Теперь мы рассмотрим их с динамической точки зрения и попытаемся пролить свет на роль инстинктивных влечений в этом процессе. Мы отметили, что либидинозные агрессивные влечения в равной мере участвуют в формировании объектных отношений. Однако к моменту рождения, а также в нарциссической фазе, следующей за рождением, влечения еще не отделились одно от другого; дифференциация произойдет в процессе поэтапного развития. Подробности этого процесса я изложил в другой работе (Spitz, 1953а; см. также: Jacobson, 1954). Здесь же я только обрисую, каким видится мне ход этого развития.
Либидинозные и агрессивные влечения дифференцируются в течение первых трех месяцев жизни в результате взаимодействий между матерью и ребенком. Сначала эти взаимодействия происходят в форме разрозненных, не связанных друг с другом переживаний в сфере каждого из этих влечений, причем оба влечения не соединяются друг с другом и не образуют слияния. Все это относится к нарциссической фазе вплоть до трехмесячного возраста, когда устанавливается предобъект.
В последующие месяцы развитие постепенно прогрессирует от предобъектной стадии к стадии подлинных объектных отношений. И в нарциссической фазе, и в этот переходный период влечения «опираются» на удовлетворение оральных потребностей ребенка. Фрейд назвал отношения, возникающие из этой структуры влечений, «аналитической
привязанностью» (Freud, 1905b, 1914b). Мать это человек, который удовлетворяет оральные желания младенца; она становится целью агрессивных и либидинозных влечений ребенка. Но эта цель еще не воспринимается в качестве единой, постоянной и неизменной личности, то есть «либи-динозного объекта».

«хороший» и «плохой» объект и их смешение
Вслед за Гартманном, Крисом и Лёвенштейном (1946), а также Абрахамом (1916) я полагаю, что на данной стадии ребенок располагает двумя объектами: плохим объектом, на который направлена его агрессия, и хорошим, к которому обращено его либидо. Вместе с Абрахамом я называю этот период доамбивалентной стадией.
В начале переходного периода возникает рудиментарное Я, функционирующее в качестве центрального управляющего и координирующего аппарата. Хотя это Я рудиментарно, оно все же обеспечивает разрядку влечения в форме направленного действия. Направленные действия самим своим функционированием постепенно приводят к дифференциации влечений. Благодаря функционированию развивающегося Я ребенок научается различать «плохой» объект, который отказывается удовлетворять его потребности, и «хороший», на который направлено его либидо.
Примерно на шестом месяце жизни происходит синтез. Возрастающее влияние Я проявляется в интеграции следов памяти о бесконечно повторяющихся переживаниях и взаимодействии ребенка с матерью. В результате происходит слияние образов двух предобъектов, «хорошей» и «плохой» матери. Появляется единая мать, то есть либидинозный объект в собственном смысле слова.
Этот процесс можно также описывать в терминах системы памяти Я. Бесконечная цепочка взаимодействий с матерью откладывает все больше мнемических следов, прежде всего перцептов меняющихся ролей матери. В то же время и, вероятно, благодаря этому процессу память ребенка становится более цепкой этот факт можно доказать экспериментально (Hetzer and Wislitzky, 1930). Наступает момент, когда мать в качестве некоего единства, «целостной личности» перестает восприниматься лишь как элемент специфической ситуации. Именно благодаря ситуативной детерминанте перцепта одна и та же личность воспринимается ребенком


157 как ряд разных личностей или, вернее, перцептов: некоторые из них переживаются как «хорошие», а другие как «плохие». После шестого месяца происходит слияние многочисленных перцептов матери благодаря возрастающей цепкости детской памяти и интеграционной тенденции Я. В основе этого достижения лежит идеаторный процесс: последовательные следы памяти о предобъекте распознаются как идентичные независимо от ситуации, и происходит синтез объекта.
Я мог бы повторить здесь сказанное в другом месте (1957), а именно: вторичные, несущественные атрибуты перцепта утрачивают теперь свое значение, и перцепт распознается по своим наиболее существенным признакам. Теперь перцепт «мать » становится уникальным, она уже не приравнивается ни к какой другой личности, исполняющей ее роль в идентичных ситуациях. Отныне на личности матери сосредоточиваются как агрессивные, так и либидинозные влечения младенца. Таким образом, слияние обоих влечений и слияние плохого и хорошего объектов в единый либидинозный объект это две стороны одного и того же процесса. «Хорошие» аспекты матери полностью перекрывают «плохие», и точно так же либидинозные влечения ребенка берут верх над его агрессивными устремлениями, поскольку либидинозное влечение соразмерно потребности младенца. Следовательно, доминирующим в этом слиянии оказывается хороший объект, и поэтому либидинозный объект можно также назвать объектом любви.
Теперь, когда оба влечения устремляются к единому объекту, наиболее сильно катектированному эмоциями, мы вправе говорить об установлении собственно либидинозного объекта и о начале подлинных объектных отношений. Именно такую роль я отвожу взаимодействию агрессивных и ли-бидинозных влечений в формировании объектных отношений.
Схема кормления и ее влияние на материнство
если принять это утверждение о роли обоих влечений в процессе формирования объекта, то становится очевидным, что подавление одного из влечений или поощрение одного из них в ущерб другому приводит к нарушению объектных отношений. Как правило, именно мать осуществляет подобное подавление или поощрение, то есть именно ее поведение определяет способы формирования и осуществления объектных отношений. Мать по своему выбору может усилить «хороший объект» или при другой крайности
 «плохой». Разумеется, спектр различных возможностей между этими двумя крайностями весьма широк. Но очевидно, что различия в установках матери в значительной мере зависят от культурных традиций, культурных тенденций и даже от моды. Я приведу два примера последнего рода.
Вероятно, под влиянием бихевиоризма при воспитании детей в Соединенных Штатах в период после Первой миро вой войны и примерно до 1942 года выделялся плохой объект. Детей воспитывали по жесткой схеме, кормили по часам и предписанным количеством пищи, не вникая, насытился ребенок или нет. Матерям советовали не «портить» ребенка, отказаться от сантиментов и «сюсюканья», проявлять объективно доброту и строгость, никогда не обнимать детей, не целовать, не держать их на руках. Процитируем один пассаж из Уотсона (1928): «Обращайтесь с ними слов но с маленькими взрослыми, одевайте их, купайте, проявляя внимание и заботу... Если вам так хочется, целуйте один раз в день в лобик». Этот подход принял и Комитет Соединенных Штатов по делам детей, который в распространенной в 1938 году брошюре «Уход за детьми » рекомендует с самого рождения «воспитывать по жесткой схеме кормления, сна и опорожнения желудка », утверждая, что благодаря этой методике «малыш получит первый урок формирования характера>>.
Иными словами, матерям предлагали отказаться от естественной потребности произвольно выражать свою любовь к ребенку. Нет нужды говорить, что даже в те суровые годы многие матери продолжали баловать детей «вопреки правилам», и нам остается только порадоваться за них самих и за их детей. Нельзя запретить обнимать и ласкать ребенка.
Примерно с 1940 года начался полный поворот в другую сторону; в частности, в 1942 году Комитетом Соединенных Штатов по делам детей была выпущена радикально переработанная брошюра «Уход за детьми». Текст нового издания настолько проникнут пониманием потребностей ребенка (а также матери), что его вполне можно назвать гуманным. Но в то же время было изобретено и быстро приобрело популярность так называемое кормление по требованию. Этот метод сводится к кормлению ребенка всякий раз, когда он «выразит желание поесть», то есть всякий раз, когда он проявляет неудовольствие. Во многих случаях это приводило к перекармливанию и серьезным расстройствам пищеварения. Тем самым женщины из одной крайности впадали в другую, столь же нелепую, как и первая.


159 Толерантность к фрустрации и принцип реальности
Эти два примера говорят сами за себя. И в то же время мы видим, как по мере слияния двух инстинктивных влечений награда, предлагаемая «хорошим объектом», может послужить компенсацией за неприятности, причиненные «плохим». В свою очередь эта компенсация помогает ребенку выдержать более значительную фрустрацию более значительную как по своей силе, так и по продолжительности. Это имеет жизненное значение, поскольку в конечном счете способность выдерживать фрустрацию стоит у истоков принципа реальности. Принцип реальности есть формирование функции обходного пути: непосредственное удовлетворение влечения должно быть отложено, чтобы благодаря отсрочке получить более адекватное удовлетворение (Freud, 1916-1917; см. также 1895, 1900, 1911). Способность откладывать удовлетворение влечения, терпеть отсрочку в разрядке напряжения, отказываться от немедленного, но сомнительного удовольствия, с тем чтобы получить удовлетворение позже, это огромный шаг в становлении человека. Он делает возможным также переход от внутренней рецепции к внешней перцепции1, от «пассивной» перцепции к моторной разрядке в форме действия вплоть до активного и адекватного изменения реальности, то есть аллопластическои адаптации.
На следующей стадии ограничение моторной разрядки вызывает отсрочку, необходимую для столь сложного процесса, как мышление и суждение. Мышление позволяет регулировать влечения, направляя их разрядку по каналу волевого и намеренного действия. Тем самым появляется возможность непосредственной разрядки агрессии, обеспечивающей получение удовольствия. Также становится возможным и господство над «вещами» физического мира. Не следует упускать из виду, что компенсация, которую хороший объект предлагает за неприятности, причиненные «плохим объектом», облегчает формирование принципа реальности и делает отсрочку не только переносимой, но и многообещающей. Становится понятным, почему, пользуясь сентиментальным выражением покойной Катерины Вульф2,
1 От коэнестетической рецепции к диакритической перцепции.
2 Устное сообщение.

«нормальные объектные отношения с матерью это непременное условие умения ребенка относиться к вещам и обходиться с ними». И наконец, мы снова видим, насколько важно ребенку преуспеть в слиянии агрессивного и либидинозного влечений и найти для них разрядку в одном партнере, то есть в матери.


































161

ГЛАВА 10
Дальнейшее развитие после установления второго организатора
Рис. 10. Наблюдатель грозит пальцем ребенку, который пытается схватить карандаш, и говорит: «Нет, нет!»
Об огромной важности второго организатора для дальнейшего развития ребенка свидетельствуют быстрое развитие и структурализация его личности. В недели, непосредственно следующие за первыми проявлениями тревоги восьмимесячных, ребенок также впервые обнаруживает многие новые паттерны поведения, действий и отношений.
Прежде всего и наиболее наглядно проявляются новые формы социальных отношений на значительно более высоком уровне сложности в сравнении с предыдущими. Появляется понимание социальных жестов, которые используются как средство двусторонней коммуникации. Особенно выразительно это проявляется в восприятии ребенком команд и запретов и его соответствующих реакциях.
Прогресс в постижении социальных отношений приводит к более активному участию ребенка в двусторонних социальных играх. Подкатите к нему мячик, и он тут же вернет его вам, протяните малышу руку и скажите: «Привет!» он вложит в вашу ладонь свою ручонку. Если прервать его деятельность, энергично произнеся «нет! нет!», и при этом покачать головой или погрозить пальцем, подчеркивая запрет, ребенок перестанет делать то, что делал. Он даже может оказаться в замешательстве (рис. 10 и 11).

Рис. 11. Реакция ребенка
Развитие перцептивной, моторной и аффективной сфер
В то же время существенные изменения происходят также в отношениях ребенка с его неодушевленным окружением. Прежде всего модифицируются его «территория», его отношения с окружающим пространством.
Вплоть до установления второго организатора ориентация ребенка в пространстве, по-видимому, ограничена решеткой его кроватки, это «пространство кроватки». В кроватке он легко хватает игрушки, но если ту же игрушку предложить ребенку снаружи, он потянется за ней, но ос-


163
тановится, наткнувшись рукой на решетку. Он легко мог бы продолжить движение, поскольку расстояние между прутьями решетки достаточно велико, но этого не делает. Пространство замыкается внутри кроватки (рис. 12). Однако через две-три недели, по достижении восьмимесячного возраста, ребенок внезапно «умнеет» и обретает способность продолжить движение сквозь прутья, чтобы схватить игрушку (рис. 13). Следует отметить, что это происходит до начала прямохождения.

Рис. 12. Ребенок пока не может взять любимую игрушку, если ее предлагают ему с другой стороны решеткикроватки


Рис. 13. С восьмимесячного возраста ребенок обнаруживает также пространство по ту сторону решетки кровати
В другой сфере происходит развитие навыка различать неодушевленные предметы. Мы указывали, что это достигается в результате взаимодействий с партнером, то есть с либидинозным объектом. Роль аффективных отношений в качестве первопроходцев развития перцепции особенно очевидна в обращении ребенка с неодушевленными объектами. Умение отличать мать от посторонних (то есть одного человека от другого) на два месяца опережает способность ребенка отличить одну игрушку от другой. Если после возникновения тревоги восьмимесячных перед ребенком разложить несколько игрушек, он схватит любимую, а не ту, что первой подвернется под руку, как было раньше.
Развитие способности к формированию и восприятию идей, к пониманию связей, существующих между предметами, можно увидеть на следующем примере: теперь, если привязать к колокольчику веревку, а затем поместить веревку в детскую кровать и позвонить в колокольчик, то ребенок очень быстро обнаружит, что он может получить колокольчик, потянув за веревку. Эти действия показывают, что ребенок впервые научился пользоваться инструментами.
На аффективном уровне появляются более тонкие оттенки эмоций. К концу первого года жизни можно наблюдать, с одной стороны, ревность, гнев, ярость, зависть, жадность, с другой любовь, привязанность, радость, удовольствие и т. д.
Дифференциация этих новых оттенков эмоций происходит в результате развития еще более сложных объектных отношений, которые в свою очередь способствуют формированию к концу первого года жизни определенных защитных механизмов.
имитация и идентификация
На этом возрастном уровне становится заметным механизм идентификации, поэтому остановимся на нем более подробно. Его первые следы обнаружились примерно у десяти процентов детей нашей популяции уже в возрасте от трех до четырех месяцев. Эти дети представляли собой исключение. Увидев лицо взрослого, они пытались воспроизвести его выражение. Разумеется, это рудиментарная форма имитации: подобно тому как перцепция на этой стадии остается глобальной (то есть гештальтперцепцией), таким же глобальным является и подражание. Например, если на гла-
165

зах у ребенка широко раскрыть рот, ребенок тоже постарается открыть рот как можно шире и будет делать губами движения, противоположные тем, которые производятся при сужении ротового отверстия. И наоборот, если взрослый сдвигает губы, словно собираясь засвистеть, ребенок, подражая, либо также сложит губы трубочкой, либо высунет свернутый в трубочку язык (Kaila, 1932).
Подлинное подражание начинается гораздо позже, между восьмым и десятым месяцами, после установления второго организатора. В нескольких фильмах я зафиксировал начало подражания, например, участие в социальных играх и катание мячика. Берта Борнштейн1 назвала этот паттерн поведения «идентификацией с помощью жеста». Если я правильно ее понял, этот термин означает, что ребенок воспроизводит жест, не понимая его смыслового содержания. Однако идентификация с помощью жеста это лишь предтеча механизма идентификации в собственном смысле слова, который будет рассмотрен в главе 11.
Установка матери, эмоциональный климат, который она создает для ребенка, имеют решающее значение для развития подражания. Еще важнее установка матери для динамического процесса, в результате которого будет установлен механизм идентификации. Эмоциональный климат в диаде влияет на попытки младенца уподобиться матери и поступать, как она, облегчая или затрудняя эти попытки. Ранее я упоминал это влияние в связи со становлением и дальнейшим развитием паттернов поведения.
Приобретение паттернов поведения, освоение подражания и идентификация все это приспособления, позволяющие ребенку достичь большей независимости от матери. Подражание материнским действиям помогает ребенку обеспечить себя всем тем, что ранее доставляла ему мать.
Мы проследили развитие ребенка практически до конца довербальной стадии. На последних шагах к формированию второго организатора устанавливается двусторонняя направленная, активная и намеренная коммуникация между ребенком и его матерью. Хотя ребенок активен в этом процессе коммуникации, тем не менее он пока еще не использует семантические сигналы, тем более слова. В следующей фазе направленная двусторонняя коммуникация постепенно организуется как своего рода система семантических жес-
1 Устное сообщение.
тов, которые, в свою очередь, будут затем трансформировав ны в вербальные. Я намеренно говорю о вербальных жестах. Слова, которые ребенок использует к концу первого года жизни, так называемые «глобальные» слова, по-прежнему во многом напоминают жесты. Они заключают в себе гораздо больше, чем какую-то конкретную вещь: они указывают направление, потребность, желание или настроение а также желанную вещь или предмет все одновременно Это решающий поворотный пункт в эволюции как индивида, так и рода. Как только он достигается, характер объектных отношений претерпевает фундаментальные изменения Отныне они могут все более и более осуществляться посредством слов. Вскоре речь становится основным способом, с помощью которого происходит взаимодействие внутри диады.



























167
ГЛАВА 11
Происхождение и начало человеческой коммуникации: третий организатор психики
Среди наиболее важных преобразований, начинающихся с установлением второго организатора, следует назвать развитие способности ребенка понимать запреты и возникновение первых признаков феномена идентификации. Как мы увидим далее, эти две линии развития некоторым образом взаимосвязаны.
Влияние самостоятельного передвижения на отношения в диаде
До установления второго организатора материнские сообщения передавались ребенку преимущественно путем тактильного контакта (за исключением зрительной сферы). Научившись перемещаться, ребенок стремится к автономии и старается выйти за пределы досягаемости матери. Он может уйти, исчезнуть из поля ее зрения, однако он не может не слышать ее голос. Соответственно, объектные отношения, которые до сих пор строились на контакте и соприкосновении, подвергаются радикальной перестройке.
Независимое перемещение это процесс созревания, сопряженный с опасностями для ребенка и многими проблемами для его окружения. Пока ребенок оставался пленником в своей кровати-клетке, он пребывал в безопасности. Но вот он научился ходить, он жаждет удовлетворить свое любопытство, потребность в активной деятельности и потому стремглав бросается в самые опасные ситуации. Вмешательство матери может потребоваться в любую минуту, однако способность ребенка к передвижению зачастую отдаляет их друг от друга настолько, что вмешательство матери все более сводится к слову и жесту.
Таким образом, сам характер отношений между матерью и ребенком должен подвергнуться столь же радикальным изменениям. До сих пор мать могла по своему усмотрению удовлетворять нужды ребенка, теперь же она Вынуждена препятствовать ребенку в его инициативе, причем в период, когда он наиболее активен. В целом переход от пассивности к активности является поворотным моментом (Freud, 1931), он совпадает с началом функционирования второго организатора.
Соответственно, взаимодействия между матерью и ребенком сосредоточиваются теперь на вспышках детской активности и материнских приказах и запретах, являясь очевидной противоположностью предшествующему периоду, когда большая часть объектных отношений определялась пассивностью ребенка и материнским поощрением. Действительно, и форма, и содержание общения резко меняются. На довербальной стадии сообщения, передаваемые матерью, в силу необходимости состояли из действий, прежде всего связанных с беспомощностью младенца. Мною было высказано предположение, что мать в эту пору является внешним Я ребенка (1951). До тех пор, пока ребенок не разовьет организованное структурированное Я, функции его Я берет на себя мать. Она контролирует переход ребенка к направленной двигательной активности, заботится о ребенке и защищает его, обеспечивает ему пищу, гигиенический комфорт, развлечение, удовлетворяет его любопытство, определяет направление в различных сферах развития; кроме того, мать обладает и множеством других функций. В ходе такой экстенсивной активности, которую можно назвать прототипом альтруизма, симпатии и эмпатии, мать должна действовать как представитель ребенка и перед внешним миром, и перед внутренним миром ребенка. Осуществляя эту роль, мать совершает за ребенка его поступки и исполняет его желания постольку, поскольку она их понимает. В свою очередь, эти поступки сообщают ребенку о ее намерениях.
Это не означает, что на довербальной стадии в объектных отношениях отсутствуют элементы вокализации скорее наоборот. Любая мать разговаривает со своим ребенком, ее поступки зачастую сопровождаются непрерывным монологом, и ребенок порой отвечает ей лепетом.
Подобного рода беседа, когда мать бормочет ребенку невнятные, тут же ей самой изобретаемые слова, а ребенок отвечает лепетом, происходит в иррациональном царстве

169




аффективных отношений. Такой разговор лишь отдаленно связан с выражением физических потребностей ребенка, не содержит ни запрета, ни ограничения, ни понуждения, а только создает настроение, можно сказать, усиливает взаимное удовольствие.

«нет», напротив, представляют собой понятие отрицания, отказа в самом узком смысле слова. Это не только сигнал, но и знак отношения ребенка, как сознательного, так и бессознательного. Это знак минус в математике, где такие знаки называют алгоритмами.
Отрицательное покачивание головой – первый семантический жест ребенка
С того момента, как начинается самостоятельное перемещение, все меняется. Сюсюканье сменяется запретами, приказами, упреками и обвинениями. Теперь мать гораздо чаще говорит «нет! нет!» и качает головой, стараясь воспрепятствовать ребенку осуществить задуманное. Вначале мать по необходимости подкрепляет запретительный жест и слова каким-то физическим действием, пока ребенок не научится понимать словесный запрет.
Ребенок понимает запреты матери благодаря процессу идентификации. Детали этого процесса мы обсудим позднее. Очевидным признаком наличия идентификации является то, что со временем ребенок начинает воспроизводить отрицательное покачивание головой, которым, как правило, сопровождаются действия матери. Для ребенка покачивание головой становится символом и неизменным атрибутом фрустрирующих действий матери. Он воспримет этот жест и сохранит его даже взрослым, превратив в упорную привычку, от которой с трудом избавляются даже самые благовоспитанные люди. Этикету, несмотря на все усилия, так и не удалось искоренить этот жест. Ничего удивительного, ведь он был усвоен и подкреплен в наиболее архаичный период сознания, в самом начале вербальной стадии развития.
Вероятно, некоторые читатели пожелают оспорить мое мнение, будто отрицательное покачивание головой и слово «нет» это наиболее ранние символы в семантическом коммуникативном коде ребенка; собственно, они являются его первыми семантическими словами и символами только с точки зрения взрослых. В этом смысле они фундаментально отличаются не только от лепета, но и от первых так называемых «глобальных» слов, которые предшествуют слову «нет», я имею в виду слова «мама», «папа» и др. Эти глобальные слова передают все разнообразия желаний и потребностей ребенка, от «мама!» до «есть!», от «скучно!» до «хорошо!». Отрицательное покачивание головой и слово
подражание, идентификация и отрицательное покачивание головой: три постулата
Отрицательное покачивание головой является первым абстрактным понятием, сформировавшимся в голове ребенка. Каким образом ребенок усваивает это понятие? Можно было бы предположить, что ребенок обезьянничает, повторяя за матерью, однако при ближайшем рассмотрении становится очевидным, что это не просто подражание в чистом виде. Правда, ребенок воспроизводит материнский жест как таковой, но он сам выбирает, при каких обстоятельствах использовать этот жест, а позднее когда сказать слово «нет!» Прежде всего, ребенок прибегает к этому жесту для отказа от чего-то, будь то требование или предложение.
Как уже отмечалось, эта фаза развития характеризуется конфликтом между инициативой ребенка и материнскими запретами. Когда же ребенок в свою очередь противится тому, что предлагает или чего желает мать, это выглядит как подражание, словно материнское отрицательное покачивание головой запечатлелось в памяти ребенка только из-за постоянных повторных запретов. Однако подобная интерпретация заставляет предположить, что после того, как ассоциация между покачиванием головой и отказом запечатлелась в памяти ребенка, младенец начинает в свою очередь воспроизводить этот жест, когда он сам выражает отказ. Подобное механистическое объяснение хорошо согласуется с гипотезой подкрепления, принятой в теории научения, но в результате не становится понятнее, каким образом наряду с мнемическими следами о связи перцепта и переживания ребенок оказался способен воспринять также и значение этой связи. Каким образом он достиг абстракции и обобщения, которые мы, несомненно, наблюдаем: ребенок отвергает предложения так же, как просьбы, приказ так же, как запрет? Огромное интеллектуальное достижение, необходимое для такой абстракции, невозможно объяснить как результат простого накопления мнемических следов. Количе-


171 ственные объяснения, оставляющие в стороне динамику, не могут удовлетворить психоаналитика. Только количественные изменения не объясняют психические процессы.
Несколько более приемлемое объяснение этого феномена предлагает гештальтпсихология. В серии крайне простых и четких экспериментов Зейгарник (1927) продемонстрировала, что незавершенные задания запоминаются, тогда как завершенные забываются. Таким образом, когда мать что-то запрещает или в чем-то отказывает, ее «нет» препятствует осуществлению задуманного, а тот факт, что ребенок не сумел осуществить задуманное, подкрепляет его воспоминания.
Гораздо более разумное объяснение, к тому же проливающее свет на смещения катексиса, которые лежат в основе детского жеста «нет», дает теория психоанализа. Тщательное изучение обстоятельств, которые помогают ребенку овладеть отрицательным жестом, обнаруживает, что это умение возникает в результате сложного динамического процесса.
С одной стороны, всякое материнское «нет» означает эмоциональную фрустрацию для ребенка. Запрещает ли она ему какую-то деятельность или не отдает желанный предмет, выражает ли она несогласие со способом, которым ребенок собирается осуществить объектные отношения, в любом случае инстинктивные влечения подвергаются фрустрации. В запрет, жест и слова, вызывающие фрустрацию, вложен специфический аффективный заряд, имеющий значение отказа, поражения, одним словом, фрустрации. Таким же будет и след памяти об этом опыте. Аффективный катексис обеспечивает постоянство следа памяти как о жесте, так и о слове «нет».
С другой стороны, запрет по самой своей природе прерывает инициативу, собственную деятельность ребенка, возвращая его из активного состояния в пассивное. В возрасте, когда ребенок начинает понимать материнские запреты, происходит метаморфоза и в другой сфере его личности: возрастает активность, вытесняющая пассивность, характерную для нарциссической стадии. Возрастание направленной вовне активности в основном обнаруживается в объектных отношениях. Ребенок не позволит без сопротивления вернуть его в пассивное состояние (А. Freud, 1952).
Физическое усилие ребенка преодолеть запреты, как и все остальные встретившиеся на пути препятствия, не единственный фактор в этой картине. К нему добавляется психодинамический фактор, а именно аффективный заряд неудовольствия, который сопутствует фрустрации и вызывает вспышку агрессии со стороны Оно. Следы воспомина-
ния о запрете откладываются в Я и нагружаются этим агрессивным катексисом.
Теперь ребенок оказывается в плену конфликта между либидинозными узами, привязывающими его к матери, и агрессией, вызванной фрустрацией, налагаемой на него самой матерью. Разрываясь между собственным желанием и запретом со стороны объекта, между неудовольствием от ссоры с матерью и страхом утратить объект (позднее страхом утратить любовь), ребенок вынужден избрать компромиссное решение. Компромисс состоит в аутопластическом изменении, обеспеченном защитным механизмом идентификации, который впервые появляется на данной стадии. Ребенок пускает в ход достаточно специфический вариант этого механизма, то есть «идентификацию с агрессором», согласно описанию Анны Фрейд (1936).
Анна Фрейд продемонстрировала действие подобного механизма у школьницы, которая использовала его в конфликте между Я и объектом. В ее случае важную роль играло Сверх-Я или, по крайней мере, его предтечи. Для нашего пятнадцатимесячного малыша Сверх-Я не играет никакой роли, потому что его попросту еще не существует. Более того, в обсуждаемом нами явлении ребенок идентифицирует себя скорее с фрустратором, нежели с агрессором. Однако различие между агрессором и фрустратором только в степени.
Следовательно, динамику, приводящую к приобретению семантического жеста «нет», можно описать следующим образом: отрицательный жест покачивания головой и слово «нет», произнесенное либидинозным объектом, инкорпорируется в Я ребенка в виде следов памяти!. Аффективный заряд неудовольствия отделяется от этого репрезентанта, отделение вызывает всплеск агрессии, которая затем ассоциативно связывается с мнемическими следами в Я.
1 После публикации монографии «Да и Нет» (1957) мне с разных сторон задавали вопрос относительно мнемических следов, связанных с приобретением жеста и слова «нет». Эти вопросы побудили меня сказать несколько слов о теоретических предпосылках данной проблемы. Фрейд (1915а) предполагал, что следы памяти, относящиеся к одному и тому же пер-цепту (переживанию), откладываются в различных «областях» психики, то есть в топографически обособленных записях («Topisch gesonderte Niederschriften»). Эти «области» составляют систему бессознательного и систему сознательного (или предсознательного). Из этого, как и из некоторых других более поздних высказываний по тому же вопросу, следует, что для приобретения отрицательного покачивания головой требуется несколько следов памяти, качественно отличающихся друг от друга. Этот жест сначала откладывается как «репрезентант предмета». В конечном

173
Когда ребенок идентифицируется с либидинозным объектом, эта идентификация с агрессором, согласно описанию Анны Фрейд, сопровождается атакой внешнего мира. У пятнадцатимесячного ребенка эта атака выражается в форме «нет» (сначала жеста, а затем слова), которую ребенок перенял от либи-динозного объекта. В связи с многочисленными неприятными переживаниями «нет» агрессией катектировано, и поэтому «нет» используется в защитных механизмах идентификации с агрессором и обращается против либидинозного объекта. Как только совершается этот шаг, может начаться фаза столь хорошо нам знакомого упрямства второго года жизни.
третий организатор психики
Овладение знаком «нет» (жестом и словом) имеет далеко идущие последствия для психического и эмоционального развития ребенка; это достижение означает, что ребенок приобрел зачатки способности суждения и отрицания. Фрейд (1925а) обсуждает этот вопрос в великолепной небольшой статье «Отрицание ». Я собираюсь коснуться лишь нескольких наиболее существенных аспектов этой вехи развития; более подробный анализ читатель может найти в моей монографии «Да и Нет» (1957).
Прежде всего, идентификация с агрессором есть избирательным процесс. Когда мать налагает запрет, в ее поведе-
1 счете он входит в систему бессознательного. Однако возможно более того, вполне соответствует теории психоанализа, что в самом начале обретения жеста «нет» следы памяти одинаково доступны обеим системам системе бессознательного и системе сознательного. Предположение Фрейда состоит в том, что система предсознательного первично формируется из словесных репрезентантов, наследующих свои (сенсомо-торные) свойства от бессознательных репрезентантов предметов. Однако в возрасте, когда возникает жест «нет», то есть примерно на пятнадцатом месяце жизни, разделение двух систем еще не является столь прочным, каким оно будет в дальнейшем. В Я по-прежнему интегрированы многие аппараты, и системы Я еще только отграничиваются друг от друга и организуются. Спустя несколько месяцев, когда слово «нет» будет также интер-нализировано в память в качестве словесного репрезентанта, разделение между бессознательной предметной репрезентацией и предсознательной словесной репрезентацией будет гораздо большим. Отныне сенсомотор-ные свойства, присущие предметной репрезентации запрета, могут соединяться с «нет» (как жестом, так и словом), активизируя словесную репрезентацию в системе предсознательного. Очевидно, что, приобретая жест «нет», ребенок начинает переходить от исключительно первичного процесса к постепенному использованию вторичного процесса.
нии можно выделить три фактора: ее жест (или слово), ее сознательную мысль и ее аффект. Очевидно, ребенок инкорпорирует жест. Однако каким образом пятнадцатимесячный малыш может понять и тем более осознать причины, побуждающие мать произнести этот запрет? На самом деле ребенок не инкорпорирует мысль матери. На этой стадии он еще не способен к сознательной мысли и не знает, запрещает ли мать потому, что боится, как бы он не причинил себе вреда, или же она сердится потому, что он плохо себя вел. Аффекты же ребенок в этом возрасте воспринимает только глобально. Можно сказать, что он способен различить у «другого» только два аффекта, которые я назову аффектами «за» и «против». Поэтому ребенок понимает аффект матери примерно так: «Ты не за меня, ты против меня». Из этого следует, что, идентифицируясь с агрессором посредством отрицательного жеста, ребенок усваивает только сам жест в совокупности с аффектом «против». Тем не менее этот процесс представляет собой нечто исключительное. До тех пор выражение аффектов ребенка в ситуации объектных отношений ограничивалось непосредственным контактом, действием1. После освоения отрицательного жеста действие заменяется сообщением, и появляется возможность коммуникации на расстоянии.
' Ранее, в период детской беспомощности, который Ференци (1916) назвал стадией инфантильного всемогущества, фантазия заменяет действие. Эти фантазии, однако, несопоставимы с фантазиями взрослого и даже с фантазиями ребенка дошкольного возраста. Фантазии младенца обязательно остаются в рамках его ограниченных когнитивных ресурсов. На этой стадии когнитивные процессы в значительно большей степени определяются физиологическими, нежели идеаторными, источниками. Это утверждение требует некоторых пояснений. В когнитивном отношении младенец на первом году жизни осознает лишь незначительную часть физиологических функций, которые кажутся столь очевидными для взрослого. Разумеется, мы можем допустить, что младенец осознает акт кормления и связанные с этим действия, такие, как жевание, глотание, хватание и поиск. Возникает вопрос, в какой мере функция выделения уже вошла в когниции младенца. Мои наблюдения подвели меня к гипотезе, что к концу первого года жизни младенец только начинает обращать свое внимание на выделительные функции. Поэтому я считаю, что большинство фантазий на стадии беспомощности сосредоточено на действиях, связанных с кормлением и достигающих кульминации в интроекции. Эта гипотеза отчасти подтверждается тем, что во второй половине первого года жизни у ребенка начинают отчетливо проявляться идентификационные действия. Действия, основанные на функциях выделения и наводящие на мысль о механизмах проекции, менее очевидны, хотя они также имеются. Такие действия выступят на передний план на втором году жизни.
175 Это, по-видимому, наиболее важный поворотный пункт в истории как индивида, так и рода. С этого начинается очеловечивание рода, с этого начинается zoon politicon, с этого начинается социум, ибо теперь речь идет о двустороннем обмене сообщениями, о намеренной и прямой коммуникации. С появлением семантических символов эта коммуникация делается словесной. По этой причине я и считаю возникновение отрицательного знака и слова «нет» очевидным признаком формирования третьего организатора психики.
«Нет» жест и слово есть семантическое выражение отрицания и суждения, в то же время это первая сформированная ребенком абстракция, первое абстрактное понятие в смысле взрослого мышления. Понятие приобретается путем перераспределения агрессивного катексиса, что, как я полагаю, характерно для любой абстракции. Абстракция никогда не бывает результатом идентификации как таковой, она является результатом процесса, состоящего из двух стадий. На первой стадии мы используем агрессивную энергию, чтобы отделить некоторые элементы от того, что мы воспринимаем. Вторая стадия является результатом синтезирующей деятельности Я (Nunberg, 1930), то есть происходит синтез элементов, отделенных агрессивной энергией. Продуктом этого синтеза становится либо символ, либо понятие. Первым таким понятием в жизни ребенка является отрицание. Как указывалось ранее, в начале второго года жизни ребенок выражает отрицание покачиванием головой. Тем самым он сообщает свой отказ окружению, прибегая к семантическому знаку. Покачивание головой в качестве отрицательного знака чрезвычайно распространено на всем земном шаре, однако его никоим образом нельзя назвать универсальным знаком. В некоторых культурах для отрицания используются другие жесты. Однако весьма вероятно, что во всем мире в качестве отрицательного жеста чаще всего используется покачивание головой. Распространенность этого знака побуждает меня предположить, что его моторные истоки можно проследить в онтогенезе человека и, быть может, даже в филогенезе. Поведение, возникающее из крайне архаичного и примитивного опыта, как правило, бывает общим для всего рода, поскольку оно свойственно каждому его члену.
Биологические и нейрофизиологические истоки отрицательного покачивания головой
Мы решили исследовать наиболее ранние паттерны поведения новорожденных, чтобы выяснить, есть ли среди
них что-либо напоминающее отрицательное покачивание головой. Нам и в самом деле удалось обнаружить такой паттерн поведения. Это так называемый «сосательный рефлекс», который некоторые ученые называют «рефлексом ориентации». Он вызывается прикосновением пальца к пе-риоральной области. Вслед за Бернфельдом я предпочитаю называть эту область «рыльцем»; она охватывает рот, подбородок, нос и большую часть щек. В дальнейшем мы будем именовать этот рефлекс «укоренением».
Этот паттерн поведения крайне архаичен. Наши фильмы показывают, что младенец, оказавшись в позе кормления, открыв рот, делает несколько кругообразных движений головой, пока ему не удастся захватить сосок. Как только ему это удается, круговые движения прекращаются, сменившись сосанием. Я выяснил, что это поведение очень легко объяснить с точки зрения рефлекса укоренения. В ситуации кормления одна щека младенца, например правая, касается груди. В таком случае голова поворачивается направо, рот открыт; если рот не натыкается на сосок, ребенок продолжает движение до тех пор, пока не коснется груди уже левой щекой. В этом случае он поворачивает голову влево и так далее, до тех пор, пока сосок не будет зафиксирован открытым ртом.
Минковски (1922) первым продемонстрировал, что рефлекс укоренения имеется уже у человеческого плода, начиная с третьего месяца беременности. В великолепной работе по анэцефа-лической тератоме Кампер (1926) показал, что это поведение обнаруживается во всех деталях даже на мезэнцефалическом уровне. Дэвенпорт Хукер (1939) продолжил эти наблюдения и эксперименты, отразив их в весьма впечатляющем фильме.
На филогенетическом уровне Прехтль, Климпфингер и Шляйдт (1950, 1951, 1955) изучали рефлекс укоренения у младенцев как человека, так и низших приматов в качестве одного из примеров развития моторного поведения в раннем младенческом возрасте. Они суммировали свои выводы следующим образом: асимметричная стимуляция (односторонняя стимуляция) рыльца или губ вызывает вращательные движения головы. Как только стимуляция становится симметричной благодаря одновременному касанию верхней и нижней губы, вращательное движение прекращается, рот закрывается и начинается сосание. Вращение и сосание взаимно исключают друг друга. Тилни и Куби (1931) продемонстрировали, что даже у новорожденных котят нейронные пути, соединяющие желудок с мозгом, ртом, внутренним ухом и конечностями, достаточно развиты, чтобы осуществлять координацию этих органов в процессе сосания.

177 Описанные выше исследования доказали, что «рефлекс укоренения» четко устанавливается уже на уровне эмбриологического развития, как в онтогенезе, так и в филогенезе.
В недели и месяцы, следующие за рождением ребенка, рефлекс укоренения становится все более уверенным и целенаправленным; после третьего месяца новорожденный захватывает сосок одним быстрым движением головы. Это движение есть наглядное проявление усилий новорожденного в поисках пищи. С биологической точки зрения это предваряющее поведение (Сга1§, 1918), движение с целью приблизиться, имеющее позитивное «значение »; с психологической точки зрения это движение можно было бы назвать утвердительным.

Иэменение функции: биологический и психологический аспекты
Вращательные движения обеспечивают тактильную ориентацию головы относительно соска. По мере нарастания эффективности визуальной ориентации и мышечной координации вращательные движения головы понемногу исчезают. Однако с шестого месяца жизни вращательные движения головой возникают вновь в ситуации, диаметрально противоположной той, в которой они наблюдались первоначально. Если шестимесячный младенец сыт, то он мотает своей головой из стороны в сторону, избегая соска или ложки, одним словом, пищи, тем же самым вращательным движением, которое при рождении служило ему для поиска пищи. Теперь, однако, это движение преобразовалось в избегающее поведение, в отказ. Движение приобрело отрицательное «значение». Следует все же помнить, что это по-прежнему поведение, а не семантический жест. Он появится не менее чем через полгода развития, когда ребенок преуспеет в преобразовании избегающего поведения в семантический жест отказа.
Таковы основные стадии изменения моторных паттернов, которые будут использоваться в жесте отрицания. Я бы хотел подчеркнуть, что в течение первого года жизни существует только моторный паттерн; этот паттерн имеет функцию сначала достижения пищи, затем ее избегания. Только после пятнадцати месяцев жизни моторный паттерн будет наполнен идеаторным содержанием младенца, то есть он обретет значение жеста, а этот жест будет передавать абстрактную идею.
В ходе онтогенетического развития моторный паттерн покачивания головой как жеста отрицания проходит через три отдельные стадии. При рождении укоренение представляет собой утвердительное поведение. Неудивительно, что Фрейд (1925а) подчеркивал, что в бессознательном не существует «нет». Это, разумеется, вытекает из законов, управляющих первичным процессом. Поскольку новорожденный не обладает сознанием первые недели после своего рождения, он функционирует лишь в соответствии с первичным процессом; его реакции, его активность являются результатом разрядки напряжения, которое, в отсутствие психической организации, не может быть осознанным. Из этого следует, что его поведение не может выражать отрицание.
Вторая стадия, в которой шестимесячный ребенок отказывается от пищи, мотая головой, относится ко времени, когда установились первые рудименты сознательного Я. Однако на этой стадии ребенок еще не располагает средствами или способностью, чтобы установить коммуникацию с «другим». Когда мы смотрим на это со стороны, в этой ситуации его вращательные движения головой выражают отказ. Но этот отказ не адресован человеку; он безобъектен и пока еще представляет собой исключительно проявление психофизического состояния ребенка.
На третьей стадии, примерно в пятнадцать месяцев, подобные вращательные движения головой уже можно интерпретировать как сообщение, адресованное другому человеку, и утверждать, что врожденный моторный паттерн укоренения стал _использоваться для выражения абстрактного понятия отрицания и оказался интегрированным в систему коммуникации.
прототип утвердительного жеста
Читатель, возможно, возразит, что противоположность жеста отрицания утвердительный жест, кивание головой также, наверное, распространены во всем мире. Однако ничего из того, что я сказал об отрицательном жесте, нельзя применить к утвердительному. Вряд ли, например, идентификация с агрессором или даже с фрустратором содействует появлению семантического жеста кивания головой, хотя идентификация с объектом, разумеется, включена в этот процесс. Действительно, можно сказать, что агрессивное влечение играет главную, хотя и не исключительную роль в развитии отрицания. В таком случае можно было ожидать,
179

что в развитии подтверждения задействовано либидинозное влечение. Но если у новорожденного и даже у плода отчетливо проявляется двигательный паттерн, весьма напоминающий отрицающее покачивание головой, то трудно увидеть, какой двигательный паттерн, представленный от рождения, мог бы хоть отдаленно походить на кивание головой. Нет никаких следов кивающих движений и в рефлексе укоренения; более того, при рождении мускулатура шеи недостаточно развита, чтобы поддерживать голову в свободном положении, и еще менее развита, чтобы совершать произвольные движения в сагиттальной плоскости.
Но разве мы не утверждали, что любое поведение имеет вначале утвердительный характер и направлено на удовлетворение потребности? Где мы находим архаичный прототип двигательного паттерна кивания головой?
В возрасте от трех до шести месяцев младенец уже может поддерживать свою голову и двигать ею с помощью шейной мускулатуры. В это время он также начинает ориентироваться визуально. Если отнять сосок у трех-шестиме-сячного младенца во время кормления, то он совершит приближающиеся движения своей головой, вертикально кивая по направлению к груди. Эти движения очень напоминают моторный паттерн кивающей головы; они являются первыми его прототипами. В последующие месяцы они интегрируются в приближающееся поведение младенца. В отличие от двигательного паттерна покачивания головой, который в ходе развития подвергается функциональному изменению и становится знаком отрицания, утвердительное кивание головой сохраняет функцию подтверждения. В течение второго года жизни оно приобретает семантическое значение и, таким образом, становится жестом подтверждения: весьма вероятно, что это происходит через несколько месяцев после появления семантического жеста отрицания.
История развития «нет» и «да» и их дифференцирования в первый год жизни на диаметрально противоположные направления удивительный пример важности психического развития для последующей судьбы архаических паттернов поведения. В то же время это подтверждение гипотезы Фрейда (1910) о происхождении противоположного значения первичных слов.








ЧАСТЬ 3

Патология
Объектных
Отношений















181


















































ГЛАВА 12

Отклонения и нарушения
объектных отношений








В предыдущих главах я попытался очертить то, что можно было бы назвать психоаналитической психологией первого года жизни; в этом изложении мною особо подчеркивались генетический и эволюционный моменты. В силу необходимости подобное изложение должно было основываться на фикции «нормального» ребенка и его «нормального» развития. «Нормальность», разумеется, лишь условная конструкция, которую едва ли возможно встретить в реальной жизни. Тем не менее я попытался как-то приблизиться к норме, опираясь на два допущения. Практическая ценность одного из них была продемонстрирована академической психологией, а второе, представляющее собой методологический постулат, достаточно обосновано психоаналитической теорией и практикой.
Первое допущение заключается в том, что в течение первого года жизни развитие можно «измерять» как по абсолютной, так и по относительной шкалам и получать количественные данные. Как указывалось выше, полученные данные мы использовали не в качестве мерной линейки, а как общий показатель. Благодаря такому подходу появляется возможность определения средних норм развития и прогресса в развитии. Более подробно данная стратегия изложена в главе 2.
Второй постулат вполне соответствует основополагающей теории Фрейда, а именно, что, изучая отклонения и расстройства, можно сделать выводы о «здоровом» функционировании организма. Эта идея традиционно исходит из неврологии, и мы полагаем, что клинический подход позволяет реконструировать нормальное развитие.


183
В настоящей работе наши выводы строились на основании данных об объектных отношениях. Мы исходили из того, что если у ребенка складываются хорошие объектные отношения с матерью, то при прочих равных условиях (скажем, если ребенок физически здоров) эти отношения способствуют «нормальному» развитию.
Этими двумя предположениями исследователи руководствовались во всем, что касается процесса развития, и сейчас мы подвергнем их суровому испытанию. Мы перейдем к рассмотрению патологических состояний, и эти предположения должны оказаться применимы ко всем феноменам. Если удастся свести патологические явления младенчества, представленные в форме таблиц и графиков, к специфическим расстройствам отношений в диаде мать-дитя, то, следовательно, эти положения и методология отвечают поставленным задачам.
Прежде чем обратиться к патологическим отношениям, необходимо сказать хотя бы несколько слов о том, что мы, как детские психологи-психоаналитики, считаем нормальными объектными отношениями.
нормальные объектные отношения
Как уже упоминалось, одним из подходов к развитию ребенка является метод измерений и индексов; он описывает норму с точки зрения среднестатистических достижений младенца на данном возрастном уровне. Кроме того, я подчеркивал, что наступление каждого возрастного уровня может чрезвычайно широко варьироваться, порой до плюс-минус двух месяцев. Для первого года жизни младенца подобный размах колебаний и впрямь очень велик, поскольку охватывает значительную часть хронологического возраста младенца.
Внутри этих статистических данных есть еще один критерий нормы. Тесты оценивают достижения и проявления младенца первого года жизни по шести секторам. Для так называемой «нормы» характерно, что в течение первого года жизни темп развития ребенка в каждом секторе разный и, соответственно, пропорция между уровнем достижений в шести секторах будет с каждым месяцем меняться.
Однако в некоторых случаях мы обнаруживаем (к этому вопросу я еще вернусь), что пропорция между отдельными секторами остается для одного и того же ребенка практически неизменной из месяца в месяц. Это указывает на то, что развитие, выраженное соотношением показателей в шести секторах (которая в норме должна в течение года меняться), оказалось под неким влиянием, которое препятствует вариациям или как-то на них воздействует. Подобное влияние обычно исходит из сферы отношений матери и ребенка, а его наличие в том или ином конкретном случае является достаточным поводом, чтобы его исследовать.
По поводу статистических критериев сказано достаточно. Несмотря на легкость и четкость, с какими удается получать и интерпретировать эти данные, я считаю их лишь дополнением к клинической картине. Весь вопрос в том, как описать саму клиническую картину.
Начнем с утверждения, что нормальный ребенок это внешне здоровый и активный индивид, в целом производящий впечатление вполне счастливого существа, за которое его родителям практически не приходится волноваться. Он хорошо ест, хорошо спит, хорошо растет, его вес и рост постоянно увеличиваются, с каждым месяцем он становится все сообразительнее и активнее, все более похож на человека. Он испытывает все большее эмоциональное удовольствие от присутствия родителей и вообще от окружающих, и, соответственно, они тоже все больше радуются ему.
Уже из этих обыденных слов становится очевидным, что нет ничего труднее, как описать норму. Однако последнее утверждение подводит нас вплотную к психоаналитическим критериям. То, что родители радуются ребенку, а ребенок родителям, это непрофессиональное описание объектных отношений. Эти объектные отношения необходимо исследовать с точки зрения нормы. В главе 1 я отмечал, что в отношения матьребенок вовлечены два совершенно несхожих индивида, и то, что приносит удовлетворение матери, может кардинально отличаться от того, что доставляет удовольствие младенцу. Тем не менее основополагающим в нашей концепции нормальных объектных отношений является то, что они должны удовлетворять как мать, так и ребенка.
Начнем с матери: ее удовлетворение проистекает из роли, которую играют для ее личности вынашивание, рождение и воспитание ребенка. Следует помнить, что эти отно-

185

шения отличаются от любых других, какие только бывают в мире, поскольку тот самый ребенок, которого мать ныне держит на руках, еще недавно находился внутри нее и составлял часть ее собственного тела. В тот период ее привязанность к младенцу не дифференцировалась от ее привязанности к собственному телу, зародыш наделялся нарциссическим катексисом, первоначально предназначавшимся для собственного тела. Когда, рождаясь, ребенок отделяется от матери, женщина должна пройти через процесс расщепления, отрешиться от иллюзии, будто младенец по-прежнему сохраняет полную идентичность с ней. Это процесс постепенный. Долгое время любые достижения ребенка будут восприниматься ею как собственные, а любые его неудачи будут ее провалом. Психоаналитикам, имевшим возможность анализировать беременных или недавно разрешившихся от бремени женщин, прекрасно известны многообразные и противоречивые чувства матери. К ее отношению к ребенку сознательно или бессознательно будут примешиваться воспоминания о неудобствах, причиненных беременностью, о боли, вызванной родами, о самопожертвовании и радости периода кормления. Будет ли тот или иной фактор восприниматься как положительный или отрицательный, зависит не столько от того, что мы бы назвали его физической реальностью, сколько от его психологической реальности, то есть от того, что этот фактор означает в динамике собственной эмоциональной истории женщины. Поэтому не так уж странно, что ребенок, причинивший матери больше страданий и мучений, чем другие, может оказаться самым любимым.
При более пристальном изучении материнских чувств можно обнаружить бесконечное множество сложных факторов, также присутствующих в этой картине: пол ребенка; его личность; его место среди других детей в семье; возраст матери; ее отношения с собственными родителями; ее положение среди ее братьев и сестер этот перечень можно продолжать сколько угодно. Однако я предоставляю воображению читателя перебирать неисчерпаемые варианты, ограничив свои рассуждения лишь одним аспектом: читатель, наверное, давно уже удивляется, как это я до сих пор не вспомнил о том, что у ребенка есть отец, а у его матери муж!
В конечном счете отец ребенка это кульминация первых объектных отношений матери. Он конечный про-
дукт тех изменений, которые претерпели объектные отношения матери, начиная с первых предобъектных отношений к груди, продолжая формированием либидинозного объекта в лице ее матери, переносом этих отношений на отца в эдиповой фазе и завершая их осуществлением со своим любовником и мужем, отцом ее ребенка. Похож ли на него ребенок? Оказались ли они соперниками? До сих пор я в основном говорил о том, как младенец воспринимает и реагирует в циклическом взаимодействии в рамках объектных отношений, как он формируется и в конечном счете достигает установления либидинозного объекта. Но мы не должны оставлять в стороне и тот факт, что для матери ребенок тоже становится главным объектом любви и, подобно всем объектам любви, он, прежде всего, служит для нее источником удовлетворения.
Это удовлетворение бывает нарциссическим и объект-нолибидинозным. Используя структурный подход, мы могли бы сказать, что Я, Оно и Сверх-Я матери получают от ребенка удовлетворение. Следовательно, удовлетворение, которое мать может получить от своих отношений с ребенком, зависит от ряда условий: а) от природы элементов, составляющих ее личность; б) от изменений, которые эти конституирующие элементы претерпели к моменту, когда она произвела на свет дитя; в) от того, каким образом данный ребенок в соответствии со своим наследственным оснащением сумеет синтезировать эти различные элементы личности матери и вместе с тем будет отвечать требованиям внешней реальности.
В то же время объектные отношения служат удовлетворению совершенно иных нужд младенца. Прежде всего, организм младенца находится в процессе быстрого созревания и развития, а потому сам характер потребностей ребенка быстро изменяется. Следовательно, характер и способ удовлетворения должны прогрессивно изменяться на каждом последующем уровне развития. На самом примитивном уровне, когда Я еще не функционирует, достаточным будет удовлетворение потребностей скорее физиологических, нежели психологических. Такое удовлетворение означает для младенца безопасность, обеспечивает разрядку вызванного этой потребностью напряжения и при определенных обстоятельствах избавление от неприятного напряжения. После возникновения Я младенец может получить удовлетворение


187







только в отношениях, которые постепенно становятся все более разнообразными и сложными. Чтобы поспеть за развитием ребенка, реакции матери на инициативу малыша должны удовлетворять как либидинозные, так и агрессивные влечения, причем по возможности в форме циклического взаимодействия. Эти взаимодействия постоянно происходят между матерью и ребенком, со временем становясь все более разветвленными и разнообразными. Материнские реакции на действия малыша облегчают интеграцию процессов созревания. Эти реакции требуют все большего усложнения структуры детского Я и ведут к формированию многообразной системы. В то же время нарастающая сложность Я расширяет гамму удовлетворения, которого ребенок отныне требует от объектных отношений.
Я понимаю, что моя попытка определить нормальные объектные отношения остается смутной и расплывчатой. Трудно, а то и вовсе невозможно, подобрать формулу, чтобы выразить многообразие бесшумных приливов и отливов, безмолвных, невидимых, мощных, но в то же время почти незаметных течений, пронизывающих эти отношения. Не будет излишним еще раз подчеркнуть и повторить, что объектные отношения осуществляются в виде постоянных взаимодействий между совершенно неравными партнерами матерью и ребенком; что каждый из них вызывает у другого реакцию; что эти межличностные отношения образуют поле постоянно перемещающихся сил. Возможно, кто-нибудь скажет, что объектные отношения, способные удовлетворить и мать и ребенка, это отношения, в которых взаимодействующие силы дополняют друг друга; при этом не только оба партнера получают удовлетворение, но и сам факт, что один из партнеров получил удовлетворение, вызывает удовлетворение и у другого. От вдумчивого читателя не ускользнет, что последнее утверждение могло бы послужить вполне корректным описанием любовных отношений мужчины и женщины, их взаимных чувств при половом акте. Однако, как я уже говорил выше, что представляют собой любовные отношения, если не кульминацию объектных отношений?
Само совершенство отношений между двумя существами, столь точно настроенными друг на друга и связанными столь многими явными и неявными узами, влечет за собой возможность серьезного расстройства, если эта связь разладится. Для этого необязательно даже, чтобы произошел
разлад между партнерами, вполне достаточно, чтобы один из партнеров как правило, это мать оказался не в ладах со своим окружением. Формирующее влияние матери неизбежно приводит к тому, что ее собственные проблемы отразятся на развитии ребенка, причем словно в увеличительном стекле. Именно поэтому расстройства в отношениях матери и ребенка предоставляют нам обилие информации как о патологии и ее этиологии, так и о нормальном развитии. На следующих страницах я опишу некоторые отклонения в развитии младенца и рассмотрю объектные отношения, превалирующие в подобных случаях, насколько мне удалось это выяснить.
Количественные и качественные факторы
нарушенных объектных отношений
В отношениях матери и ребенка мать является доминирующим, активным партнером. Ребенок, по крайней мере вначале, сторона, пассивно воспринимающая. Этим обусловлен первый наш постулат: личностные нарушения матери отразятся в отклонениях ребенка. Если свести психологические влияния в период младенчества к отношениям матери и ребенка, мы получим вторую гипотезу: в младенчестве вредные психологические влияния являются следствием неудовлетворительных отношений между матерью и ребенком. Подобного рода неудовлетворительные отношения являются патогенными и делятся на две категории: а) неправильные отношения между матерью и ребенком и б) недостаточные отношения между матерью и ребенком. Иными словами, в первом случае нарушения объектных отношений обусловлены качественными факторами, во втором количественными.
Неправильные отношения между матерью и ребенком
Неправильные отношения могут привести к целому ряду расстройств у ребенка. Я смог выделить несколько клинических картин такого рода расстройств; каждое из них, по-видимому, связано со специфическим нарушением в отношениях матери и ребенка. Более того, клиническая картина выглядит как прямое следствие того или иного паттерна


189 материнского поведения. Часть этих клинических картин была описана в педиатрической литературе. Я не утверждаю, что психогенная этиология этих заболеваний была достаточно прояснена благодаря тому, что мне удалось выявить связь между специфическими нарушениями объектных отношений и данными клиническими картинами. Более того, в некоторых из этих болезней можно обнаружить и определенные врожденные элементы, которые, вероятно, также сыграли этиологическую роль. Однако ни психологический фактор сам по себе, ни врожденный элемент сам по себе не привели бы к развитию данной болезни она возникает только при их сочетании.
Клинические картины, которые мы наблюдали на статистически значимом количестве детей в одной и той же среде, отчасти сводились к физическому заболеванию, отчасти к аномальным паттернам поведения. В этиологии этих клинических картин мы сумели выявить психогенные факторы, проистекающие из отношений между матерью и ребенком. Применяя этот метод, мы опирались на утверждение Фрейда (1911): «...форма, которую в дальнейшем примет болезнь (выбор невроза), зависит от конкретной и_1 фазы развития Я и развития либидо, на которой произошло нарушение развития. Таким образом, неожиданно приобретают значение временные свойства двух развитии (которые до сих пор оставались неизученными) и возможные изменения в их синхронизации» (с. 224-225, курсив мой. Р. Ш.).
Наша работа была в основном посвящена изучению двух вышеупомянутых развитии. Однако наши данные были получены в среде западной культурной традиции. Их надежность должна быть проверена для среды иного типа (вероятно, и для иных культур), прежде чем мы сможем перейти к межкультурному обобщению основ психологии младенца.
Вернемся к нашему предмету неправильным отношениям матери и ребенка. Выше я говорил, что в силу самой природы вещей личность матери доминирует в диаде. Следовательно, мы можем предположить, что в случае неправильных отношений мать не может предоставить ребенку правильных отношений или же особенности ее личности вынуждают мать нарушить нормальные отношения, которые обычно устанавливаются между матерью и младенцем. В любом случае мы говорим, что личность матери действует
как возбудитель болезни, как психологический яд. По этой причине я назвал данную группу нарушений объектных отношений, или, скорее, их последствий, психотическими расстройствами у младенцев. Мне удалось выявить ряд патогенных паттернов материнского поведения, каждый из которых, по-видимому, связан со специфическим психотоксическим расстройством у младенца. Эти паттерны материнского поведения перечислены ниже:
а) первичное открытое отвержение;
б) первичное тревожное попустительство;
в) враждебность под маской тревоги;
г) колебание между баловством и враждебностью;
д) циклические смены настроения матери;
е) сознательно компенсированная враждебность.

Недостаточные отношения между матерью и ребенком
Лишение младенца на первом году жизни объектных отношений это наиболее вредный фактор, приводящий к серьезным эмоциональным отклонениям. Клиническая картина у таких детей очевидна для наблюдателя; создается впечатление, что они были лишены некоего важного элемента, необходимого для выживания. Лишив ребенка отношений с матерью и не предоставив ему адекватной замены, которую ребенок мог бы принять, мы лишаем его источника либидо.
При частичной деривации таких отношений резерв либидо оказывается недостаточным. Напрашивается аналогия с авитаминозом. Поэтому я назвал эту вторую категорию психогенными заболеваниями недостаточности, или, иначе, заболеваниями эмоциональной недостаточности. В зависимости от того, насколько ребенок лишен источников либидо, последствия эмоциональной недостаточности относятся к двум категориям: а) частичная недостаточность и б) полная недостаточность.
В обоих случаях речь идет исключительно о недостатке запасов либидо; младенец, чтобы выжить, непременно должен получать все остальное: пищу, тепло, гигиенические процедуры.
В таблице 4 представлена связь материнских установок с соответствующим эмоциональным расстройством.


191



Таблица 4
Этиологическая классификация психогенных
болезней младенчества и их связь с материнскими установками

Этиологический фактор
установок матери
Болезнь ребенка

Психотоксический
фактор
(качественный)

Открытое первичное отвержение
Первичная тревожная
вседозволенность
Враждебность под маской
тревожности
Колебания между баловством и враждебностью
Циклические смены настроения
Сознательно компенсированная
враждебность

Кома новорожденных (Риббл)
Колика трехмесячных

Младенческая экзема

Гипсрподвижность
(раскачивание)

Игра с фекалиями

Агрессивная
Гипертимия
(Боулби)

Фактор
недостаточности
(количественный)
Частичная эмоциональная
депривация
Полная эмоциональная депривация
Анаклитическая депрессия
Маразм








ГЛАВА 13
Психотические расстройства

первичное активное отвержение
При этом синдроме отношение матери сводится к тотальному отрицанию материнства; отказ распространяется как на беременность, так и на ребенка, вероятно, включая также многие аспекты генитальной сексуальности. В моем распоряжении есть съемки такого случая, однако у него отсутствует продолжение. Проследить за развитием такого случая трудно, поскольку обычно ребенок либо умирает («случайно» или в результате детоубийства), либо оказывается в приюте, либо, в лучшем случае, усыновляется.
ПЕРВИЧНОЕ ПАССИВНОЕ ОТВЕРЖЕНИЕ
Реакция новорожденного на не желающую его признавать мать была впервые описана Маргарет Риббл (1938). В экстремальном случае новорожденный впадает в кому с дыханием по типу Чейн-Стокса, исключительной бледностью и снижением чувствительности. Подобное состояние развивается, по-видимому, в результате шока. Лечение состоит из соляных клизм, внутривенного вливания глюкозы или переливания крови. После выздоровления этих младенцев нужно заново учить сосать, помногу раз терпеливо стимулируя оральную зону. Это состояние угрожает жизни новорожденного.
Я наблюдал несколько таких случаев и один снял на пленку (1953с).
Случай 1. Матерью ребенка была исключительно красивая шестнадцатилетняя незамужняя девушка. Она работала служанкой, и ее соблазнил сын хозяина. По ее утвер-


193
ждению, половой акт имел место только один раз и повлек за собой беременность. Ребенок был совершенно нежеланным, беременность сопровождалась крайне обостренным чувством вины, поскольку девушка являлась набожной католичкой. Роды прошли в благотворительном роддоме, без осложнений. Первая попытка кормить спустя двадцать четыре часа оказалась безуспешной, как и последующие. У матери якобы не было молока. Мы, однако, легко получили молоко, надавив на сосок. Младенец без затруднений сосал это молоко из бутылочки. Во время кормления мать вела себя так, словно воспринимала младенца как нечто совершенно чуждое и даже безжизненное. Ее поведение сводилось к попыткам отодвинуться от ребенка; тело, руки, лицо застывали в постоянном напряжении. Соски, хотя и не были втянуты внутрь, не выступали вперед и даже кормление не вызывало набухания.
Так продолжалось пять дней. Жизнь ребенка поддерживалась молоком, которое удавалось сцеживать из груди матери. При одной из последних попыток (которая была снята на пленку), ребенок впал в полукоматозное, напоминающее ступор состояние, описанное Риббл. Для того чтобы вывести младенца из этого состояния, пришлось применить энергичные меры, включая соляную клизму и внутривенное питание.
Параллельно предпринимались попытки научить мать. Ей, в частности, показывали, что делать с сосками, чтобы вызвать набухание и тем самым облегчить процесс кормления. Начиная с пятого дня после этого инструктажа кормление проходило достаточно успешно, ребенок оправился, по крайней мере, на те шесть дней, в течение которых я имел возможность за ним наблюдать.
Можно с полным правом задать вопрос, каким будет развитие ребенка, столкнувшегося в самом начале со столь массивным отвержением. Полагаю, что при столь архаических реакциях, даже если и удастся преодолеть непосредственную угрозу жизни, позже проявятся другие, возможно, не столь критические психосоматические последствия.
Одним из последствий я считаю рвоту у младенца, как описано ниже, хотя, возможно, в данном случае пассивный отказ женщины от материнства сочетался с активным отказом от самого ребенка.
Случай 2. Первоначально мать кормила ребенка грудью, но затем отказалась от грудного вскармливания и перешла на использование смеси. Как грудное, так и искусственное
кормление мать постоянно сопровождала жалобами и упреками. Грудное кормление ее не устраивало, потому что ребенок срыгивал, однако и при кормлении смесью рвота у ребенка продолжалась. Через три недели мать заразилась гриппом и легла в больницу, расставшись на какое-то время с ребенком. Срыгивание немедленно прекратилось. Через шесть недель мать вернулась домой, и спустя сорок восемь часов у ребенка вновь началась рвота.
На данный момент подобные случаи еще недостаточно изучены. По моему мнению, пассивное отвержение материнства направлено не на ребенка как на индивида, но на сам факт его появления на свет. Иными словами, это общее отвержение материнства является безобъектным. Однако такое отношение может продолжаться только первые недели или максимум первые два месяца после родов. Позднее, с развитием ребенка, начнет проявляться его индивидуальность, его личность, и тогда материнская враждебность также окажется более специфической, более направленной на то, чем становится ребенок, то есть на индивида, отличающегося от других.
Установка этих матерей, их тотальная враждебность к материнской роли, коренится в их индивидуальной истории, в их отношениях с отцом ребенка, а также зависит от способа, которым они сумели разрешить собственный эдипов конфликт и страх кастрации, и того, насколько удачным он оказался.
До сих пор мы рассматривали преимущественно враждебную реакцию матери на ребенка. Что касается реакции младенца на враждебность матери, то следует принять во внимание, что в самом начале жизни у новорожденного пока нет даже рудиментов адаптации, не говоря уж о защите. Ребенок, как указывает Фрейд, приходит в этот мир беспомощным, он находится в фазе первичного нарциссизма, самого архаического способа существования из доступных человеку. Этот архаический способ существования постепенно переходит в самые ранние формы орального поведения, которые позднее интегрируются в паттерны поведения, известные в психоанализе под названием оральной фазы. В архаический период контакты младенца с окружением только что были перенесены с пуповины на рот, прямое переливание сменилось поглощением пищи. Вполне логично, что явные симптомы у младенца проявляются как оральные нарушения, как неспособность сосать в первые дни жизни или в виде рвоты на несколько более поздней стадии.

195
Первичное тревожное попустительство (кома трехмесячных)
Первичное тревожное попустительство это разновидность или особая форма материнского отношения, которую Леви (1943) назвал материнской гиперопекой. К сожалению, это выражение без разбора применяют авторы, работающие в самых разных сферах, при описании достаточно широкой гаммы поведенческих паттернов и установок и без учета разнообразия мотивов, лежащих в основе этих проявлений. В последующих главах я попытаюсь выделить ряд различных форм этой материнской гиперопеки. Я попытаюсь также выявить мотивы, порождающие их, и привести эти формы расстройств в соответствии со специфическими клиническими картинами, наблюдаемыми у детей.
С тревожным попустительством связано расстройство, которое Спок назвал «коликой трехмесячных»1. В педиатрических кругах так обозначают хорошо известную клиническую картину: с третьей недели жизни и до конца третьего месяца ребенок начинает кричать посреди дня. Кормление может его успокоить, но лишь ненадолго. После сравнительно короткого промежутка времени у младенца вновь проявляются признаки колики. Ребенка переводят с грудного вскармливания на искусственное или с искусственного на грудное, меняют молочную смесь или постоянно применяют одну и ту же ничего не помогает. Лекарства, в том числе атропин, также не приносят облегчения. Стул у таких младенцев без патологии, иногда наблюдается незначительная диарея. Боли могут продолжаться несколько часов, затем они прекращаются и на следующий день возобновляются снова. К концу третьего месяца это расстройство, к великому облегчению матери и педиатра, обычно бесследно исчезает столь же необъяснимо, как и началось.
Работы Вейля, финкельштейна, аларкона и спока
Это состояние уже было описано Вейлем и Пеху (1900), а также Финкельштейном (1938) под названием «спастический диатез». Они приписывали его возникновение неспособности усваивать молоко матери. Я наткнулся на инте-
1 Личное сообщение.
ресное наблюдение испанских и южноамериканских педиатров. Аларкон (1929,1943), а позднее Сото (1937) отметили, что колика трехмесячных не встречается у детей, воспитывающихся в приютах. Они назвали это явление «временной диспепсией младенцев» и детально его исследовали.
Наблюдения Аларкона и Сото полностью соответствуют моим собственным. В различных заведениях, в которых я исследовал детей, колика трехмесячных никогда не превращалась в серьезную проблему. В приютах, где младенцы лишены материнской заботы, колика отсутствовала полностью; в заведении, которое я назвал «ясли», где удавалось поддерживать отношения матери и ребенка, колика случалась лишь изредка, однако у детей, воспитывающихся в собственной семье, колика трехмесячных весьма распространенное явление.
Сото объяснял отсутствие колики трехмесячных в приютах тем, что детей там «не портят ». Он наблюдал достаточное количество приютских младенцев и описывал тип их воспитания следующим образом: «Няня берет ребенка на руки только для того, чтобы накормить его, сохраняя при этом полное равнодушие, характерное для тех, кто заботится о чужом ребенке ». Из множества детей, за которыми наблюдал Сото, лишь у одного была отмечена колика трехмесячных.
Однако это исключение весьма поучительно: данный ребенок в возрасте шести недель был усыновлен дамой, которая, согласно описанию Сото, проявляла избыток любви к ребенку и заботы о нем, часто носила его на руках, весь ' день играла с ним и буквально за несколько дней сделала малыша плаксивым и склонным к колике. По мнению Сото, колика явилась следствием ее «чрезмерной заботы», а также пренебрежения к правильному расписанию кормлений, то есть она не соблюдала систематическое кормление по часам, к которому ребенок был приучен ранее, а давала ему есть по первому требованию.
Как утверждает Сото, заведенный в приюте порядок кормления по часам и полное отсутствие материнской тревоги объясняют иммунитет воспитанников подобных заведений к колике.
Это наблюдение подтверждается и словами Спока, который также объясняет этиологию колики трехмесячных гиперопекой тревожной матери1. Эти слова Спока заинтере-
1 Личное сообщение.
197


совали меня, и мне захотелось понять, какая именно из множества форм тревожной гиперопеки вызывает подобную реакцию младенца и почему.
ред всеми мерами педиатров, прекращалась. Как нам объяснить столь удивительное действие соски? Можно ли выдвинуть гипотезу о движущих силах, задействованных в данной терапии?
Экспериментальные данные Левина и Белл
Несколькими годами позже Мильтон Левин и Анита Белл (1950) опубликовали интересные результаты обследования 28 младенцев, страдавших коликой трехмесячных. Все младенцы воспитывались родной матерью у себя дома по принципу «первого требования». Это напомнило мне слова Спока, что колику трехмесячных он отмечал преимущественно у детей, воспитывавшихся в родных семьях. Наблюдения Сото, согласно которым приютские дети не страдают коликой трехмесячных, также подтверждают результаты исследования Левина, Белл и Спока.
Эти наблюдения подводят к пониманию остававшейся до сих пор невыясненной клинической картины. Принцип первого требования подразумевает, что каждый раз, когда ребенок проявляет желание поесть, мать должна предоставить ему пищу грудь или бутылочку. До каких крайностей может здесь довести излишний энтузиазм, показывает доклад одного акушера на научном собрании: он увлекся идеей кормления по требованию, ввел ее у себя в клинике и, согласно его сообщению, в первые же сутки некоторые младенцы успели поесть двадцать восемь раз. Полагаю, учитывая подобные крайности, мы смело можем утверждать, что готовность матери реагировать на подобные требования младенца уже подтверждает ее заботу о ребенке, и в некоторых случаях эта забота ведет к тревожному попустительству.
Левин и Белл отметили второй фактор в этой картине фактор, не учтенный Споком, хотя Финкельштейн и Алар-кон, по-видимому, указывали на него. Речь идет о том, что все 28 обследованных младенцев родились гипертониками, то есть при усиленной перистальтике у них обнаружился заметно повышенный мышечный тонус в целом и в области живота в частности. Финкельштейн говорит о спастическом диатезе, то есть, как мы видим, он отмечал повышенную спа-стичность, в то время как Аларкон предписывал атропин, вероятно, для подавления того же синдрома. Терапия Левина и Белл была более простой и старомодной: они давали детям соску-пустышку, и внезапно колика, устоявшая пе-
Теоретические рассуждения
Из наблюдений различных исследователей выявляются два фактора, которые, на мой взгляд, играют основную роль в этиологии колики трехмесячных: материнская гиперопека, с одной стороны, и врожденная гипертония младенца с другой. Поэтому я предложил гипотезу о двухфакторной этиологии: если новорожденный с врожденной гипертонией воспитывается матерью, для которой характерна тревожная гиперопека, то у ребенка может развиться колика трехмесячных.
Эта гипотеза соответствует постулату Фрейда о комплементарных рядах в этиологии невроза, который мы упоминали во вводных замечаниях. Наследственный конституциональный фактор (Freud, 19161917), определяющий в этих случаях предрасположенность к колике трехмесячных, представляет собой соматическую податливость (Freud, 1905а), а именно гипертонию.
В отличие от взрослых, ситуация ребенка достаточно проста; здесь не возникает конфликт между Я и Сверх-Я, поскольку у новорожденного нет ни того, ни другого. Вместо этого замыкается порочный круг между гипертонией младенца и тревожным потаканием со стороны матери, что особенно часто бывает в тех случаях, когда вводится кормление по требованию. Можно с уверенностью предположить, что чересчур заботливая мать реагирует на любое проявление неудовольствия со стороны ребенка попыткой его накормить. Можно даже предположить, что у некоторых из этих матерей бессознательная враждебность к ребенку вызывает чувство вины, которое они сверхкомпенсируют. Из-за этой тенденции они с готовностью принимают схему кормления по требованию и даже настаивают на ней. Клинически это выглядит так, словно они пытаются расплатиться за свое нежелание дать что-либо своему ребенку (в частности, грудь).
Психологический фактор коплементарного ряда и его динамические аспекты сравнительно легко обнаружить в поведении матери. Несколько сложнее это сделать в недифференцированной личности трехнедельного младенца. Од-


199


нако и здесь физиология приходит нам на помощь. Напряжение подлежит разрядке; склонный к гипертонии ребенок должен разряжать значительно большее напряжение и через более краткие промежутки времени, нежели спокойный младенец. В самом раннем детстве основным органом разрядки является рот. Давид Леви (1934) продемонстрировал потребность в такого рода разрядке, проведя серию экспериментов на щенках и наблюдая за детьми. Если собаки или дети не имели возможности достаточно долго сосать сосок, потому что молоко текло свободной струей и слишком быстро, то малыши замещали недостаток разрядки, пытаясь сосать доступные им части собственного тела. Применительно к младенцам этими частями тела оказывались пальцы, а у щенков лапы, уши и хвосты свои или собратьев. Эти наблюдения показывают, что нам следует различать две функции кормления: 1) поглощение пищи как таковое, удовлетворяющее одновременно чувство голода и жажду, и 2) разрядку напряжения, или, можно сказать, удовлетворение оральной слизистой благодаря деятельности губ, языка, нёба и глотки в процессе кормления. В других работах (1955b, 1957) я рассматривал последствия второй формы разрядки напряжения для развития в целом и организации психики в частности. Само собой разумеется, напряжение, разряжаемое путем оральной деятельности, возникает не в оральной зоне, но как проявление общего либидинозного напряжения, присущего младенцу.
Выводы, напоминающие те, к которым пришел Леви, можно найти в психологических работах Йенсен (1932). В ряде экспериментов, проведенных на нескольких сотнях новорожденных, она продемонстрировала, что непосредственно после рождения младенец реагирует на любую стимуляцию в любой области тела сосательным рефлексом. Раздражители варьировались от нейтральных до болезненных; среди болезненных применялось подергивание за волосы, щипки, младенца даже роняли с высоты один фут. В подавляющем большинстве случаев младенцы реагировали на все это сосательным рефлексом. Поэтому можно предположить, что в первые недели жизни повышенное напряжение разряжается путем оральной активности.
Эти наблюдения дают ключ к результатам, полученным Левином и Белл, которые мы можем теперь интерпретировать следующим образом: 28 отобранных ими детей были гипертониками и поэтому испытывали повышенную потреб-
ность в разрядке. Потребность порождала неудовольствие, а в этом возрасте (первые недели жизни) любого рода неудовольствие выражается оральным протестом.
Далее мы можем предположить, что гиперопекающая мать менее чем мать, не отягощенная чувством вины, способна различить, действительно ли ее ребенок голоден или же он кричит по какой-то иной причине, и поэтому она реагирует на крик попыткой накормить младенца.
На этом этапе конституциональная гипертония, соматический симптом ребенка, соединяется с психологически обусловленной гиперопекой со стороны матери. У таких детей пищеварительная система работает более активно, перистальтика действует быстрее и сильнее, излишек пищи вызывает повышенную кишечную активность. Замыкается порочный круг: ребенок с повышенным тонусом не может избавиться от напряжения нормальным образом в процессе кормления. Вместо этого он разряжает напряжение с помощью полуденных криков и моторного возбуждения, характерного для таких детей. Гиперопекающая мать немедленно приступает к очередному кормлению, пунктуально следуя рекомендациям системы кормления по требованию. В ходе этого непредусмотренного расписанием приема пищи напряжение частично разряжается благодаря оральной активности и заглатыванию. Ребенок ненадолго успокаивается. Тем не менее полученная ребенком пища вновь перегружает органы пищеварения, увеличивает напряжение и вызывает усиленное состояние неудовольствия, приводя вновь к колике и крикам. Встревоженная мать способна истолковать крики ребенка только в системе кормления по требованию, поэтому она вновь предлагает ребенку пищу, и замкнутый цикл продолжается.
Как объяснить тот факт, что примерно в трехмесячном возрасте этот синдром исчезает?
Во-первых, мы можем предположить, что после трех месяцев даже матери с чувством вины или неопытные матери устают от постоянного самопожертвования, к которому принуждает их неукоснительное соблюдение принципа кормления по требованию. Или же они несколько лучше научаются различать крики и прочие звуки, издаваемые младенцами, и отказываются от односторонней интерпретации их потребностей.
Однако важнее то, что на третьем месяце у ребенка появляется первая направленная и намеренная реакция, то есть направленное поведение по отношению к окружающим.


201



В этом возрасте возникает первая социальная реакция, появляется предтеча объекта, происходят первые катек-тические замещения в следах памяти и усиливается психическая активность. Усложняется и телесная активность; мы наблюдаем «пробные» действия, зарождение первых попыток к самостоятельному перемещению, активные попытки дотянуться до предметов, находящихся в поле зрения.
Теоретически к концу третьего месяца перед ребенком открывается широкое поле разнообразной деятельности аффективной, психической и физической. Он способен не только включаться в эту деятельность, но и использовать ее для разрядки напряжения. Тем самым оральная зона перестает быть единственным проводником для разрядки напряжения, как это было раньше. Когда ребенок находит иные, кроме оральных, способы для разрядки напряжения, вызванного влечениями, он начинает подавать меньше голосовых сигналов матери, и, таким образом, разрывается порочный круг напряжения, приводящего к кормлению по требованию, которое в свою очередь вызывает колику. После третьего месяца энергия ребенка направляется на активные действия, и уровень напряжения снижается.
Практические соображения
Терапия, предложенная Левином и Белл, столь часто ругаемая пустышка это простое и в то же время эффективное средство, разрывающее описанный выше порочный круг. Они обнаружили его, попросту припомнив немудреные средства наших бабушек. Не знаю, согласятся ли Левин и Белл с моей теорией порочного круга, но я полагаю, что пустышка помогает ребенку, страдающему от колики, именно потому, что предоставляет возможность разрядки без поглощения излишней или раздражающей пищи. Наши бабушки прекрасно знали, что соска успокаивает малыша, мы отказались от нее под гипнозом «гигиенических соображений», опасаясь внести инфекцию, как будто резиновую соску нельзя прокипятить.
Я полагаю, что существуют и иные методы разрядки напряжения влечений в этом возрасте, когда младенец еще не способен к активному действию. Подозреваю, что еще одно устаревшее средство, также отвергнутое ныне, служило подобной цели я имею в виду колыбель и укачивание.
Наши бабушки знали, что, если младенца укачивать, он успокаивается и тихонько засыпает. И тем не менее мы подвергли колыбель остракизму, хотя я не вижу для этого никаких разумных причин. Разве не очевидно, что ребенок с повышенным тонусом сумеет избавиться от значительного количества напряжения, если его в течение достаточно длительного времени будут укачивать? Мне кажется, это с очевидностью подтверждается и тем фактом, что колика трехмесячных прекращается, когда ребенок научается сам достигать разрядки благодаря собственным активным движениям.
Я убежден также, что народы, принадлежащие к менее изощренной культуре, чем наша, привыкшие целыми дняминосить своих малышей на спине или у бедра доставляют юному поколению блаженство, нам не ведомое: они дают своим детям полную разрядку напряжения и обеспечивают постоянной стимуляцией на том уровне восприятия, который наиболее соответствует столь раннему возрасту. Я имею в виду постоянное ощущение движения, телесный контакт, термическую стимуляцию и т. д.
Мы находимся под гипнозом гораздо более сомнительных благ технологии, мы применяем коляску, сложные дет ские кроватки, держатель бутылочки и т. д., забывая при этом спросить, не слишком ли большую дистанцию мы установили между собой и своими детьми, не лишаем ли мы их соприкосновения, мышечной стимуляции и стимуляции глубокой чувствительности всего того, что дают своим детям менее цивилизованные народы. Быстро возрастающая дистанция между ребенком и матерью достигла в нынешнем веке кульминации, когда ребенка на первую неделю жизни изолируют в специальной больничной палате1, это сравнительно новое изобретение западной культуры не насчитывает еще и ста лет. Его ввели, опять же ссылаясь на необходимость уберечь новорожденного от инфекции. Однако пора задать себе вопрос, не навлекаем ли мы на новорожденного гораздо большую опасность, нежели гипотетическая угроза инфекции, когда лишаем его жизненно важных стимулов, предусмотренных природой для всех млекопитающих2. Вполне возмож-
1 В настоящее время от этой практики отказались. Ред.
2 См. мои замечания относительно кожной перцепции в главе 4, в частности по поводу гипотезы, выдвинутой М.Ф. Эшли Монтегю (1950, 1953).

203





но, что наш хваленый «прогресс» влечет за собой последствия, которые становятся особенно заметными только сейчас, поскольку для всеобщего распространения этих практик и обычаев требуется значительное время.
Чтобы избежать недоразумений, я хотел бы подчеркнуть, что вовсе не выступаю против системы кормления по требованию. Я полагаю, что ее недостатки затрагивают только детей с повышенным тонусом, которых в конечном счете меньшинство. Для других детей эта практика подходит как нельзя лучше, если только мать не извращает ее в силу собственных психологических проблем. Что же касается последнего момента, очевидно, что система кормления по требованию это не единственный метод или тип поведения, с помощью которого мать выражает тревожную озабоченность по поводу своего ребенка, независимо от того, гипертоник он или нет.
Заключительные замечания по поводу колики трехмесячных
Итак, я полагаю, что мы обнаружим колику трехмесячных также и у детей, которых кормят не «по требованию», но я не настаиваю, что выдвинутая здесь гипотеза применима к каждому случаю: несомненно, существуют и иные условия помимо сочетания детской гипертонии с тревожным попустительством со стороны матери, которые также могут вызвать колику трехмесячных.
Взаимодействие этих двух факторов и их роль в этиологии колики трехмесячных очевидны. Эта двухфак-торная этиология является специфической для стадии детского развития, когда дифференциация между психикой и телом еще не завершена и когда легче наблюдать динамику психики матери, нежели ребенка. Я говорил выше о роли самого ребенка в этиологии колики трехмесячных о его физической предрасположенности, однако я считаю эту проблему, по крайней мере отчасти, психологической, поскольку она заключается в состояниях напряжения, которые в этом возрасте являются предтечами и в определенном смысле эквивалентами аффектов. Последние обнаруживают себя только после установления рудиментарного Я.
Феномен, который мы называем коликой трехмесячных, принадлежит скорее к физиологической сфере, чем к психологической. Однако из этих психофизиологических состояний и порожденных ими реакций позднее разовьются (или дифференцируются) чисто психологические структуры и функции.
В том числе и по этой причине я хотел столь подробно разобраться с этим ранним расстройством отношений в диаде мать-дитя: особенность его в том, что оно представляет одну из наиболее архаических форм, предтечу расстройств объектных отношений. Полезно проследить, в какой мере соматическая и биологическая стороны играют в этот период главную роль в отношениях матери и ребенка, тогда как позднее, после зарождения Я, в этой картине будут преобладать чисто поведенческие нарушения.
Следует также помнить, что на этих двух разных уровнях развития (первый до зарождения Я, второй после) действуют совершенно разные законы функционирования психики. Только что описанное расстройство, колика трехмесячных, имеет место в первый переходный период, ведущий от чисто соматического состояния при рождении к появлению психических функций, отмеченных признаком становления первого организатора психики, а именно реакцией улыбки. Только после появления первого организатора начинается второй переходный период, в течение которого соматическая функция отделяется от психической.
Поэтому на первой стадии мы сталкиваемся с неделимым соединением двух форм функционирования и, можно сказать, своими глазами наблюдаем смешение соматической и психологической этиологии. Остается вопрос, возможно ли при расстройствах, происходящих на гораздо более поздней стадии или даже во взрослом возрасте, частичное возвращение к столь архаическим состояниям. Регрессии могут способствовать фиксации, возникающие в данный период. Подобные фиксации дают нам право говорить о соматизации1, то есть о вовлечении органики в схему невроза или психоза.
' Точнее, нам следовало бы сказать, что подобные фиксации способствуют ресоматизации (ЗсЬиг, 1955, 1958).

205 Враждебность под маской внешней тревоги (младенческая экзема)
Наблюдения и клинические данные
У большинства матерей, дети которых страдали экземой1, мы наблюдали проявления внешней тревожности, преимущественно направленной на ребенка. Вскоре становилось очевидным, что эта внешняя тревожность связана с необычайно сильной бессознательно вытесненной враждебностью.
Мы получили возможность обследовать 203 детей в приюте, 185 из них наблюдались с рождения в течение года или чуть дольше, остальные 18 наблюдались в том же заведении, но только в течение шести месяцев второй половины первого года жизни. Нас заинтересовала необычайная распространенность детской экземы у воспитанников этого приюта.
Обычно в приюте, а также у детей, воспитывающихся в родной семье, процент младенцев, страдающих этим синдромом, колеблется от двух до трех процентов. Среди всех вышеупомянутых младенцев этот процент достиг примерно 15 ко второй половине первого года жизни, а затем (точнее, между 12-м и 15-м месяцами) экзема, как правило, исчезала.
Врач, работавший в этом приюте, использовал множество средств, в том числе изменение диеты, витаминные добавки, местное лечение, мази, тальк обычный и медицинский. Было проведено тщательное исследование с целью выявить возможное присутствие аллергенов в гигиенических средствах, в стиральных порошках и т. д. Ответ был отрицательным, а экзема продолжала распространяться. В конечном счете персонал смирился с этим обстоятельством, тем более что к началу второго года жизни дети в любом случае выздоравливали.
1 На протяжении всей этой книги я буду говорить о младенческой экземе. Консультации с различными авторитетными специалистами в области дерматологии не обнаружили консенсуса в применении терминов «экзема», «атонический дерматит» и т. д. Поэтому я предпочел использовать старомодный термин «младенческая экзема», имея в виду кожное раздражение, начинающееся во второй половине первого года жизни и локализующееся преимущественно в паховой, подмышечной, локтевой и коленной областях, в складках кожи, за ухом, с тенденцией к гнойным выделениям и шелушению в наиболее тяжелых случаях. У наблюдавшихся детей это заболевание имело строгие временные рамки и исчезало в первой половине второго года жизни.

Здесь мы решили провести подробное психиатрическое исследование данных, которые были получены при наблюдении 28 страдавших экземой детей, а также их матерей. В качестве контрольной группы мы использовали 165 детей, живших в том же приюте, но избежавших этого заболевания, и их матерей. Десять случаев экземы пришлось исключить из нашей статистики, поскольку диагноз оставался недостаточно четким или пациенты покинули приют до завершения исследования. Сопоставляя данные обеих групп, мы исходили из убеждения, что, поскольку случайные физические факторы этого заболевания исключены, а в данном заведении по-прежнему сохраняется высокий уровень распространения экземы, остается искать несоматический психологический фактор.
Для подобной гипотезы у нас были достаточные основания, поскольку мы имели дело с исправительным заведением, в котором находились беременные девушки, преступившие закон. Эти девушки рожали детей в приюте и там же их воспитывали в течение первого года жизни младенцев (или до окончания срока заключения). Следовательно, эта группа матерей отличалась от среднестатистической для города, в котором располагался приют: ее скорее можно определить как чрезвычайно специфическую, куда входили девушки в возрасте от четырнадцати до двадцати трех лет, вступившие в конфликт с законом или, по меньшей мере, с нравами своей культурной среды.
Мы приступили к изучению большого объема данных, собранных в процессе наблюдения с момента рождения за 1 младенцами, а также за их матерями.
В отношении каждого ребенка регистрировались следующие данные: вес и рост при рождении, размер головы, тип кормления (грудное или искусственное), возраст матери, момент отнятия от груди.
При рождении проверялись следующие рефлексы: рефлекс Моро, сосательный, хватательный, рефлекс вытягивания пальцев (Spitz, 1950с) и кремастерический рефлекс.
Мы описывали поведение каждого ребенка с недельным интервалом, обращая особое внимание на наличие или отсутствие раскачивания, игры с гениталиями и фекалиями. Мы отмечали частоту и распределение случаев, в которых присутствовало каждое из этих проявлений, а также его начало, частоту и продолжительность.
Мы проверяли наличие реакции улыбки и тревоги восьмимесячных и подсчитывали коэффициент развития каждо-

207
го ребенка в возрасте трех, шести, девяти и двенадцати месяцев.
Мы отмечали, имело ли место отлучение от матери и если да, то в каком возрасте и на какой срок. Наконец мы исследовали, развивалась ли у ребенка в результате разлуки депрессия и насколько сильная; если депрессия не наблюдалась, мы опять-таки обращались к исследованию отношений матери и ребенка до разлуки.
В результате статистической обработки данного материала были построены 87 графиков и таблиц. Мы перешли к вопросу о том, чем дети, заболевавшие во второй половине первого года жизни экземой, отличались от тех, кто, находясь в том же окружении, этому заболеванию не подвергся. Как ни удивительно, все отличия между 28 детьми с синдромом экземы и 165 детьми, не имевшими его, сводились к двум факторам: 1) врожденной предрасположенности и 2) психологическому фактору, связанному с окружающей средой, которая в данном заведении ограничивалась отношениями матери и ребенка. Прочие внешнесредовые факторы для всех детей были идентичны.
Затем мы подробно рассмотрели данные, касающиеся самих детей: сюда вошли сведения о средствах, применявшихся при родовспоможении, рефлексы при рождении, результаты регулярно проводившихся тестов, клинические данные, протоколы еженедельных наблюдений за поведением и т. д. Мы обнаружили, что, за исключением сферы на учения и социальных связей (см. ниже), в среднем не наблюдалось значительного различия между заболевшими детьми и детьми из контрольной группы. В целом по подавляющему большинству пунктов различий не было выявлено вовсе, средние показатели полностью совпадали, и тем самым их можно считать иррелевантными для развития синдрома. Однако при изучении рефлексов было выявлено одно, но весьма существенное отличие: реакция в сфере глубоких рефлексов (таких, как рефлексы сухожилий) в обеих группах в среднем имела одинаковое значение, но наблюдалось статистически достоверное различие между контрольной группой и группой больных экземой в сфере кожных рефлексов (таких, как рефлекс укоренения, кремастерический рефлекс и т. д.).
В области кожных рефлексов у детей, у которых через шесть месяцев развивалась экзема, были выявлены в среднем гораздо более высокие показатели раздражимости кожи,
чем у детей, у которых экзема не возникала. Позаимствовав термин у Микаэла Балинта (1948), я бы сказал, что дети, у которых во второй половине первого года жизни разовьется экзема, рождаются с «повышенной рефлекторной возбудимостью». Поскольку рефлексы при рождении не являются выученным поведением, мы имеем дело с наследственной предрасположенностью.
Из этого можно было бы сделать вывод, что к моменту рождения кожа у этих детей более уязвима, нежели у других, однако, будь это предположение верным, экзема развивалась бы уже в первые недели жизни, самое позднее в течение двух месяцев. Однако дело обстоит иначе, поскольку обычно экзема начинается во второй половине первого года жизни. Следовательно, мы можем исключить уязвимость кожи и сказать, что экзема обусловлена скорее повышенной готовностью к такого рода реакции, или, пользуясь аналитической терминологией, повышенным катексисом кожной рецепции. Можно задать вопрос, нельзя ли объяснить явления, описанные Гринэйкр (1941) в статье «Предрасположенность к тревоге» как последствия «сухих родов», также с точки зрения повышенной раздражимости кожи новорожденного.
Что касается второго фактора, то есть влияния среды, влияния объектных отношений, то мы обнаружили следующее: они определенным, хотя и достаточно тонким образом отклонялись от среднестатистических. В социофизиологи-ческой сфере функционирования младенца, а именно в проявлениях тревоги восьмимесячных, было выявлено статистически достоверное различие между обеими группами. У детей, страдавших экземой, тревога восьмимесячных проявлялась только у 15 процентов, в контрольной группе это явление наблюдалось в 85 процентах случаев.
Такая ситуация может показаться странной психоаналитику, который привык рассматривать тревожность в качестве потенциального патологического симптома. В таком случае наше открытие означало бы, что в группе детей с экземой патологические симптомы встречаются реже, нежели в контрольной группе. Однако, как я указывал в главе 7, тревога восьмимесячных не является патологическим симптомом, напротив, это симптом прогресса в развитии личности, указывающий, что ребенок сделал еще один шаг в развитии объектных отношений, а именно достиг способности различать своих и чужих. Здесь мы наталкиваемся на

209






поразительный пример одного из многочисленных различии между психологией ребенка и взрослого. Следовательно, не присутствие, а как раз отсутствие реакции тревоги у восьмимесячного ребенка указывает на патологию. Отсутствие этой реакции предупреждает нас, что аффективное развитие ребенка задерживается, и эта задержка, очевидно, связана с нарушением объектных отношений. Поэтому мы рассмотрели отношения между матерью и ребенком для всей нашей популяции.
Психиатрическое исследование матерей младенцев, страдавших экземой, дало важную информацию. Большинство этих матерей внешне проявляли тревогу и заботу о детях. Однако вскоре выяснилось, что за таким поведением скрывалась сильнейшая бессознательно вытесненная враждебность. Как и следовало ожидать, девушки, попавшие в исправительное учреждение, отнюдь не схожи с обычными матерями. Они находились в заключении согласно Закону о несовершенно летних преступниках, и их преступления варьировались от нарушении норм сексуальной морали до воровства и даже убийства, однако большинство из них попали в тюрьму как раз в связи с половой распущенностью. В нашу эпоху это уже не и_рассматривается как серьезное нарушение закона; более того, Е это уже признано более или менее обычным сексуальным поведением большинства незамужних женщин в нашей культуре, по крайней мере, если верить Кинси и др. (1953). Тем не менее они были арестованы именно за это нарушение, причем в провинции, которая до сих пор не смирилась с подобным падением нравов. Следовательно, этих девушек мы можем определить как имеющее определенные отклонения меньшинство с точки зрения их культурной среды.
Для людей, имевших дело с несовершеннолетними, осужденными за половую распущенность, не будет новостью мое утверждение, что среди них высокий процент составляют лица с умственным развитием ниже нормы, если не слабоумные. У таких личностей интеграция Сверх-Я абсолютно не завершена, эти девушки оказались не способны достичь даже удовлетворительной интеграции Я. В подобной группе легко обнаружить множество инфантильных личностей, и с этой точки зрения наша группа вовсе не являлась исключением. Однако интересно, что среди 203 обследованных матерей подавляющее большинство инфантильных личностей было сконцентрировано в группе матерей, чьи дети страдали экземой.
У этих матерей отмечались и другие особенности: они не любили прикасаться к своим детям, как правило, ухитряясь уговорить кого-нибудь из своих подруг по исправитель ному учреждению перепеленать ребенка, выкупать его, дать ему бутылочку. В то же время их тревожила хрупкость и уязвимость ребенка. Характерно следующее высказывание одной из них: «Ребенок такой нежный, малейшая неосторожность может причинить ему вред». Преувеличенная за бота служила сверхкомпенсацией бессознательной враждебности, поступки этих матерей противоречили их словам. Наша интерпретация подкрепляется многочисленными случаями, когда эти самые матери подвергали своих детей совершенно ненужному риску и настоящей опасности. Часто ребенок едва избегал подлинной угрозы жизни, когда, на пример, в его молочные хлопья попадала открытая булавка; некоторые матери постоянно сильно перегревали палату под тем предлогом, что иначе ребенок простудится. Одна девушка так затянула детский нагрудник, что малыш посинел, и только мое своевременное вмешательство спасло его от удушения. Мы уже не удивлялись, когда слышали, что тот или иной ребенок в этой группе в очередной раз вывалился из кроватки и ушиб голову.
Таким образом, наше исследование детей с экземой выявило две аномалии. 1. Их матери были инфантильными личностями, скрывавшими враждебность под маской тревоги за ребенка; они не любили прикасаться к своему малышу или о нем заботиться, систематически лишая ребенка кожного контакта. 2. У таких детей отмечалась врожденная предрасположенность к повышенной кожной реакции, приводящая к повышенному катексису психических репрезентаций кожной перцепции. Используя несколько вольно аналитические термины, можно сказать, что речь идет о либидинизации кожных покровов. Отсюда и усиление той самой потребности, в удовлетворении которой отказывает ему мать. Тем самым потребности таких детей и установка матери образуют асимптоту.
Профиль развития, построенный на основе тестов БюлерХетцер, выявил еще одну особенность детей с экземой. В отличие от детей, избежавших этого заболевания, они обнаруживают характерную отсталость в сфере научения и социальных отношений.
В этом тесте сектор обучения представлен способностью к подражанию и памятью. Задержка способности к подра-

211 жанию становится понятной, если учесть условия, в которых воспитываются эти дети: тревожные матери, старающиеся не прикасаться к детям в течение первых шести месяцев жизни, то есть в стадии первичного нарциссизма, усложняют для них процесс первичной идентификации.
роль первичной идентификации
Термин «первичная идентификация» используется в литературе редко. Он принадлежит к одной из моделей психоаналитической теории, описывающей недифференцированное состояние (см. главу III, п. 3), в котором еще не произошло разграничение внутри самого ребенка, и он не способен различать внутреннее и внешнее, Я и не-Я. Вероятно, лучше всего описать это состояние можно, сказав, что в нем отсутствует не только психическая структура, но также психические и соматические границы. Термин «идентификация» в этом контексте появился в силу практических соображений, поскольку таким образом можно указать на аспект инкорпорации, связанный с отсутствием границ, но без учета других аспектов недифференцированного состояния.
Идея детского всемогущества легко укладывается в эту картину. Когда какая-либо потребность заставляет младенца кричать или извиваться, то рано или поздно его требование исполняется. Ему не дано понять, что это не является результатом его действий, что пища, которая его успокаивает, не является продуктом его ажитации.
Таким образом, первичная идентификация заключается в том, что ребенок воспринимает все то в окружающей среде, что служит удовлетворению потребности (удовлетворению влечения), как часть собственной личности и собственного тела, за пределами которых не существует ничего. Гловер (1930), по-видимому, имел в виду то же самое: «Для примитивного сознания все окрашенные удовольствием состояния имеют тенденцию вызывать идентификацию с объектами, которые ассоциируются с этими состояниями».
Соответственно, те тревожные матери, которые лишают своих детей удовлетворения потребности в прикосновении, отказывая детям в тактильных ощущениях1, затрудня-
' См. в главе IV обсуждение гипотезы Монтегю (1950, 1953) о значении перцептивного тактильного опыта для выживания и адаптации новорожденных.

ют первичную идентификацию, резко ограничивая ее возможности. Но чтобы ребенок дифференцировался от матери, он обязательно должен столкнуться, отделить и преодолеть подобные первичные идентификации, тактильные и прочие. Сначала направленная на действие подвижность, а позднее локомоция основные способности младенца, служащие преодолению первичной идентификации и достижению дифференциации. Когда завершается дифференциация от матери, ребенок может далее формировать вторичные идентификации, прокладывающие путь к автономии и независимости.
В таком случае, развивая концепцию Малер (1957,1960) «процесса индивидуациисепарации», мы могли бы сказать, что путь к индивидуации лежит через вторичные идентификации, поскольку, прежде чем ребенок сможет отделиться от матери и стать независимым индивидом, он должен воспринять материнские усилия, которые она прилагает, заботясь о нем (а это он может сделать только путем идентификации). Я полагаю, что процесс индивидуации-сепарации, который Малер относит к периоду начиная с восемнадцатого месяца жизни, имеет две предварительные стадии. Первую из этих стадий я бы назвал процессом первичной индивидуации, в котором ребенок преодолевает первичные идентификации. Вторая стадия это стадия вторичной идентификации, которая начинается во второй половине первого года жизни. На этой стадии ребенок приобретает средства и способы, которые позволят ему достичь независимости от матери (Spitz,1957).
Эта относительная независимость появляется примерно к восемнадцатому месяцу жизни, с того периода, к которому Пиаже относит достижение ребенком представления об обратимости, а также освоение формального языка, на котором говорят взрослые. С этого момента может начаться описанный Малер процесс индивидуации-сепарации.
В противоположность первичной идентификации (которая представляет собой состояние), вторичная идентификация является механизмом. Это бессознательный процесс, результатом которого станет изменение Я. Следовательно, вторичная идентификация предполагает, что уже имеется, по крайней мере, рудиментарное Я, отделившееся от недифференцированного целого, которое функционировало в период первичной идентификации.
Из этого следует, что в случае, когда мать затрудняет первичную идентификацию, отказывая ребенку в тактиль-

213



ных ощущениях, она препятствует двум важным этапам развития формированию Я и вторичной идентификации Spitz,1957).
Психодинамические процессы
При нормальном развитии либидинозные и агрессивные влечения разряжаются в рамках физического взаимодействия между матерью и ребенком. В основе этих диадических взаимодействий лежат динамические процессы, включающие катектические замещения. Помимо прочего, эти процессы ведут также и к вторичным идентификациям. Подобное возрастное преобразование либидинозных и агрессивных влечений гораздо менее доступно для ребенка, страдающего экземой, поскольку, как мы видели, его мать не предоставила ему достаточно возможностей для подобной разрядки. Мы можем задать вопрос, не является ли младенческая экзема аутопластическим симптомом, который заменяет недостижимый процесс развития через аллопластическую разрядку к аутопластической идентификации!. На основе наших данных мы сумели выделить два фактора в этиологии
'То, что проявления заболевания обнаруживаются в той же области, где недоставало жизненно важной стимуляции, следует оценивать с психоаналитических позиций. С теоретической точки зрения произошло закупоривание энергии влечения, которому было отказано в разрядке. Соответственно, проявления заболевания попадают в категорию, которую в динамической психиатрии и психоанализе довольно расплывчато называют «соматизацией». Мы намеренно воздерживаемся от использования этого термина в концептуальных рамках нашей работы, поскольку, за одним только исключением, ни динамика психологического процесса, ни способ его преобразования в соматические проявления не были выяснены. Однако последние работы Макса Шура (1955, 1958) в данной области во многом способствовали прояснению проблемы в целом. В двух книгах он провел разграничение между явлениями «десо-матизации» и «ресоматизации». Первое из них является процессом развития, в ходе которого психические энергии все более начинают управляться психическими, а не соматическими органами. В случае регрессии происходит «ресоматизация», которая представляет собой обратный процесс. Соответственно, десоматизация означает возрастающее использование регуляции в рамках вторичного процесса, тогда как ресоматизация связана с возвращением к первично-процессуальной регуляции. В рамках данной книги я не могу воздать должное этому чрезвычайно ценному и творческому вкладу в теорию психоанализа. Однако для моих вышеописанных наблюдений особенно важно то, что Шур (1955) подробно обсуждает случай атонического дерматита (экземы) в качестве примера ресоматизации.
экземы: 1) наследственный фактор детской рефлекторной кожной раздражимости и 2) внешнесредовой фактор инфантильную тревожность матери. Тем не менее это объяснение не является вполне удовлетворительным с динамической и экономической точек зрения.
Объяснения сторонников Павлова
Дополнительный свет на эту проблему проливает эксперимент в области рефлексологии, который можно было бы интерпретировать в терминах теории научения. Павловым были проведены эксперименты с целью исследовать роль двойного сигнала в провоцировании того, что он назвал «экспериментальным неврозом». С помощью электрической стимуляции на определенном участке бедра у собаки создавали условный рефлекс; задача собаки состояла в различении сенсорных перцептов. Затем две точки электрической стимуляции постепенно сближали, вынуждая таким образом собаку выполнять все более сложную задачу различения.
У большинства собак все происходило по правилам: когда они утрачивали способность различать два сигнала, у них развивался «экспериментальный невроз». Но одна собака оказалась исключением: невроз у нее так и не возник, но, когда различение сигналов стало уже невозможным, у нее в области, подвергавшейся электрической стимуляции, началась экзема. Более того, когда эксперимент был прерван, экзема исчезла. Занявшись специально этой проблемой, экспериментатор обнаружил и других собак, сходным образом реагиро- ' вавших на недифференцированную электрическую стимуляцию. Он изучил различия между животными, реагировавшими «экспериментальным неврозом», и теми, кто реагировал экземой, и пришел к выводу, что последние отличаются (пользуясь его выражением) «лабильнымтемпераментом».
Я полагаю, что можно провести параллель между тем, что сторонники Павлова именуют «лабильным темпераментом», и тем, что я вслед за Балинтом назвал «рефлекторной возбудимостью» у склонных к экземе детей. Учитывая сходство между предрасположенностью собаки (лабильным темпераментом) и новорожденного (рефлекторной возбудимостью), мы можем теперь оценить, в какой мере у каждого из них нарушается процесс научения, когда они сталкиваются с противоречивыми сигналами.
Собаки, участвовавшие в этом эксперименте, были взрослыми особями с вполне развитой психической организацией, функционировавшей на обычном свойственном собакам уровне. Следовательно, они могли воспринимать и

215




использовать сигналы в соответствии со способностью взрослых животных к научению, а именно использовать эти сигналы для выработки условного рефлекса. В описанном выше конкретном эксперименте взрослая собака сталкивается с неясным сигналом в форме тактильной электрической стимуляции. Поэтому последователи Павлова в данном случае имели дело, по сути, с нарушением нормального процесса научения. Процесс научения был заменен одним из двух видов расстройств: у большинства собак развивался «экспериментальный невроз», у меньшинства, отличавшегося «лабильным темпераментом», развивалась экзема.
Когда мы переходим к изучению младенцев, следует учитывать, что они, напротив, еще не имеют психической организации и находятся в процессе формирования Я. Обычно ребенок приобретает свое рудиментарное Я в многообразных взаимодействиях с матерью, в ходе которых он постепенно организует свои реакции на исходящие от матери постоянные сигналы. Он реагирует на эти сигналы умственным развитием, которое превосходит развитие собаки. В течение первых трех месяцев жизни у ребенка начинает формироваться ряд условных рефлексов. Затем в эту картину включается новый фактор: вместо условного рефлекса, основанного на поощрении, следующего непосредственно за правильным ответом на сигнал, ребенок начинает продуцировать «реакцию предвосхищения». Так возникает форма научения, которую за неимением лучшего термина я назову «научением по человеческой схеме». Она совпадает с организационным уровнем Я ребенка.
Есть и еще одно серьезное различие между процессом научения ребенка и собаки по теории Павлова. Собаке предлагаются сигналы, связанные с одной-единственной аффективной ситуацией, а именно с голодом, тогда как мать предлагает ребенку широкий спектр сигналов, связанных с различными аффективными потребностями, и множество оттенков аффективно окрашенных ситуаций. Хотя эти оттенки едва заметны для взрослого наблюдателя, они вызывают аффективную реакцию предвосхищения у ребенка1.
' Свидетельства подобных предвосхищающих аффективных реакций младенца можно обнаружить либо путем продолжительного наблюдения за диадой мать-дитя в течение первого года жизни, либо, что еще лучше, изучая кинопленки.
Те же аффективные сигналы должны были бы действовать и в отношениях страдающих экземой детей с матерями. Однако все складывается иначе. Непосредственное наблюдение выявляет, что эти матери предлагают своим детям лишь неустойчивые и ненадежные сигналы. Психиатрическое исследование личности этих матерей и результаты теста Рор-шаха обнаружили неадекватно интегрированное Я, а также чрезмерную неконтролируемую бессознательную тревожность, что полностью отличается от данных исследования 165 матерей контрольной группы, которые обнаружили гораздо более интегрированное Я и отсутствие каких-либо признаков чрезмерной бессознательной тревоги.
Неадекватно интегрированное Я матери страдающего экземой ребенка особенно затрудняет для нее развитие способов стабильного контроля и компенсации бессознательной тревожности. Эта проблема и оказывается источником хаотичных аффективных сигналов, которые они подают своим детям.
Наблюдения Анны Фрейд и Дороти Берлингем (1943) за детьми, эвакуированными во время войны, подтвердили, что тревожность действительно оказывает чрезвычайно сильное воздействие на ребенка. Эти исследования показали, что дети младше трех лет не испытывали тревоги при бомбардировках Лондона, если только тревогу не выказывали их матери. Внешние раздражители не затрагивали детей до тех пор, пока значение этих раздражителей не сообщалось им посредством аффективной установки матери.
Эти процессы можно проиллюстрировать на примере одной матери: мы наблюдали, как она с выражением глубокой озабоченности на лице кормила своего ребенка, причем вливала ему в рот слишком большие порции. Глотательные движения женщины подтверждали, что в этот момент она отождествляла себя с ребенком, словно поощряла его глотать, совершая это действие вместе с ним. Однако тут же выяснилось, что глотательные движения были вызваны отчаянными усилиями преодолеть дурноту, признаки которой вскоре проступили у нее на лице. Разумеется, ребенок первоначально не испытывал позывов к рвоте; это у матери, в силу ее личных невротических причин, сама мысль о глотке молока вызывала дурноту. Поэтому она и переусердствовала, вливая молоко в рот ребенку, лишь бы скорее покончить с этим, и, разумеется, ей удалось вызвать у ребенка рвоту, что в свою очередь лишь усилило в ней отвращение.

217 Это яркий пример ситуации кормления, в которой наблюдать за матерью и распознать ее реакции было очень просто. Однако следует понимать, что конфликты присутствуют во всех отношениях подобной матери с ее младенцем. Возьмем в качестве второго примера другую мать, пеленающую своего ребенка, неуверенность, крайняя заторможенность ее движений напоминают замедленную съемку. Она клала младенца на весы так, словно поднимала огромную тяжесть, которая в любой момент могла вырваться у нее из рук. Закрепляя пеленку, она орудовала булавкой так, словно имела дело с заряженным ружьем, и, в конце концов, ухитрилась поцарапать малыша. На всем протяжении этой процедуры на лице матери попеременно проступали следующие выражения: благосклонный взгляд, с которым она приближалась к ребенку, вскоре сменился застывшей гримасой усилия, когда она клала его на весы, затем перешел в угрюмость, завершившуюся, наконец, вымученной улыбкой, когда она возилась с булавкой.
Эти не связанные между собой примеры характерны для всего эмоционального климата, в котором растет ребенок, страдающий экземой. Он постоянно сталкивается с исходящими от матери аффективными сигналами, которые, по-видимому, связаны с данной ситуацией, но в следующий момент бессознательный конфликт вновь проступает наружу. Тревога заглушает все остальные чувства, и мать подавляет все сигналы только затем, чтобы сверхкомпенсировать причину своей тревоги и передать ребенку сигналы, противоположные ее собственным чувствам; впрочем, в другой раз она может преувеличить сигналы, соответствующие ее чувствам.
Одним словом, сигналы, передаваемые матерью, не соответствуют ни ее внутренней установке, ни ее обращению с ребенком. Ее действия нельзя рассматривать как сигналы в обычном смысле слова, потому что они не направлены на партнера. Мать выражает не свои сознательные или хотя бы бессознательные отношения с ребенком, но, скорее, изменчивость своего бессознательного чувства вины, призраков прошлого, вызывающих тревогу и препятствующих ее подлинной идентификации с ребенком. Поэтому мать особенно тщательно избегает наиболее элементарной формы идентификации, непосредственного, аффективного физического контакта.
Иными словами, сообщения матери являются не сигналами, но лишь знаками или симптомами. Они могут оказать-

ся значимыми в глазах взрослого, в глазах психоаналитика, но они не могут послужить ребенку указателями на пути нормального развития.
Соответственно, формирование объектных отношений в ответ на столь двусмысленные и непостоянные сигналы становится для ребенка сложной задачей. В то же время формирование объектных отношений, тонкой и сложной сети взаимодействий между матерью и ребенком, является основой всего дальнейшего аффективного научения, нераздельно связанного с идентификацией. При последующем тестировании детей с экземой полученные результаты свидетельствовали об отставании в социальной сфере и в сфере научения. Это означает, что социальные отношения, а также память и подражание оказались нарушены. Как указывалось выше, страдает и первичная, и вторичная идентификация. Этот ущерб прямое следствие нарушения формирования первых объектных отношений. Особенно он заметен в сфере человеческих отношений, менее в сфере отношений ребенка с неодушевленными предметами. Поэтому данное расстройство проявляется, в частности, в отсутствии тревоги восьмимесячных. Поскольку эти дети не сумели сформировать нормальных объектных отношений, они не способны аффективно отличать мать от постороннего и поэтому не выражают тревоги, когда к ним приближается незнакомец.
Я уже раньше выказывал некоторое нежелание применять в целях объяснения концепцию «соматизации», однако два фактора эксперимент Павлова с неясными сигналами и врожденная предрасположенность этих детей к экземе (раздражимость кожи) позволяют предположить, что болезнь возникает в результате конфликтующих сигналов. Разумеется, нам неизвестно, какие конкретно процессы в психике ребенка вызывают этот симптом. По-видимому, эти дети катектируют кожные покровы (я имею в виду их психические репрезентанты) возросшим количеством квантов либидо. Мы могли бы задать вопрос, что представляет собой эта кожная реакция попытку адаптации или защитный механизм. Реакция ребенка может быть своего рода попыткой воззвать к матери, заставить ее чаще прикасаться к нему, но может быть также и формой нарциссического ухода от мира в том смысле, что благодаря экземе ребенок обеспечивает себе соматические раздражители, в которых ему отказывает мать. Ответа мы не знаем.

219



Заключительные замечания о младенческой экземе
Интересно отметить, что младенческая экзема, как и колика трехмесячных, привязана к определенной фазе развития; к концу первого года жизни, как правило, наступает спонтанное исцеление. Мы вновь можем задать себе вопрос: почему это расстройство имеет возрастные ограничения? Полагаю, что эти пределы в обоих случаях установлены прогрессом в созревании. К концу первого года жизни ребенок приобретает способность к самостоятельному передвижению, что обеспечивает ему все большую независимость от сигналов, исходящих от матери. Он уже способен подменять нормальные объектные отношения, которых был лишен, раздражителями, которыми снабжает себя сам. Теперь ребенок может обойтись без контакта с матерью, заменяя стимул, обычно исходящий от матери, контактами с предметами и другими людьми. Ребенок миновал период пассивности и перешел к активным действиям. Разумеется, экзема, мучившая его на первом году жизни, должна была оставить непроходящий шрам, препятствующий психическому развитию, но в чем именно это выражается, пока мы не знаем.
Опубликовав эти данные в 1951 году, я с интересом обнаружил подтверждение тех же идей у дерматологов. В том же году Дональд X. Уильяме (1951) опубликовал работу по атоническому дерматиту, основываясь на результатах наблюдений за 53 детьми в возрасте 13 месяцев и старше. Некоторые его выводы совпадают с моими заключениями: «В 46 случаях (из 53) признаки атонического дерматита проявились в первые двенадцать месяцев после рождения». Далее Уильяме подчеркивает: «Похоже, что в большинстве случаев атонический дерматит поражает ребенка с совершенно определенным темпераментом (курсив мой. Р. Ш.), мать которого сознательно или чаще бессознательно занимает по отношению к нему позицию отвержения». Он приходит к выводу: «Ребенок с атоническим дерматитом испытывает жажду в любви, превосходящую норму, а мать отказывается удовлетворить эту потребность». Уильяме называет это потребностью в «ежедневных проявлениях любви, таких, как объятия, поцелуи, нежные слова».
Что касается точки зрения педиатров, Розенталь (1952, 1953) опубликовал данные обследования 26 детей, страдавших экземой в первый год жизни; в качестве основного психологического фактора он выделяет откровенные попытки матери избежать физического контакта с ребенком. В итоге
автор приходит к тем же выводам, что и я: эти дети были, по его словам, «предрасположены к экземе». Мои экспериментальные наблюдения за рефлексами таких детей при рождении подтверждают его выводы.

Колебание между баловством и враждебностью
(раскачивание у младенцев)
Клинические и другие данные
Весьма распространенное двигательное расстройство, известное как раскачивание у младенцев, особенно часто отмечается в воспитательных заведениях. Само по себе такое поведение едва ли можно назвать патологией, поскольку почти каждый ребенок прибегает к нему в том или ином возрасте. Однако до шести месяцев оно встречается редко и совершается лежа на спине; чаще же дети начинают раскачиваться после шестого месяца жизни на четвереньках, а начиная с десятого месяца раскачивание или другие подобные движения могут производиться стоя.
Если раскачивание в младенчестве превращается в патологию, оно становится главным занятием ребенка, заменяя ему практически все обычные виды деятельности, характерные для этого возрастного уровня. Это было отмечено у детей, за которыми мы наблюдали систематически. Более того, нас поразило, с каким неистовством исполнялось это движение, которое требовало гораздо больше моторики и энергии, чем обычно отмечается у детей данного возраста.
Этот синдром изучался нами в сотрудничестве с Катериной М. Вульф в группе из 170 детей в заведении, которое я назвал яслями (см. главу 2). Мы хотели установить причины появления и значение трех видов аутоэротической деятельности на первом году жизни, а именно раскачивания, игры с фекалиями и игры с гениталиями1. В ходе этого исследования мы обнаружили, что из 170 наблюдавшихся детей 87 в тот или иной период первого года жизни начинали раскачиваться, а 83 подобной наклонности не проявляли.
Затем мы попытались установить, что побуждает одних детей прибегать к раскачиванию, а других нет. Мы искали возможные этиологические факторы и разделили их на врожденные, наследственные и факторы окружающей среды.
1 Наши данные и выводы были представлены в статье «Аутоэро-тизм» (Spitz and Wolf, 1948).
221



Мы исследовали популяцию с точки зрения врожденных различий. Результаты убедили нас в отсутствии серьезных врожденных расстройств. Что касается наследственности, мы не располагали достаточной информацией по нашей популяции, однако нам казалось, что при примерно равном соотношении наследственные факторы не могут быть особо существенными, тем более что различия в средних показателях развития у тех и у других детей оказались минимальными.
Таким образом, решающим, по-видимому, является фактор окружения. В яслях определенные составляющие внешнего окружения находились под контролем самого заведения и являлись одинаковыми у всех воспитанников: пища, кров, одежда, гигиенические процедуры, кровать, игрушки, распорядок дня.
Тем самым в заведении оставался лишь один переменный фактор окружающей среды человеческий, который для детей этого возраста обладает величайшей эмоциональной ценностью. Мы не устаем повторять, что в первый год жизни все элементы человеческой жизни опосредствуются через мать, через объектные отношения. Поэтому мы уделили особое внимание различиям в установках и поведении матерей у раскачивающихся и не раскачивающихся детей.
Отношения между раскачивающимися детьми и их матерями были весьма своеобразны. Нельзя говорить об их отсутствии, но нельзя также назвать их уравновешенными и тесными. В целом матери этих детей являлись экстравертированными и готовыми к интенсивным позитивным контактам с выраженными аллопластическими тенденциями. В большинстве это инфантильные личности, неспособные контролировать свою агрессию, находящую выход в частых взрывах негативных эмоций и яростной, нескрываемой враждебности.
Эти матери стали жертвами собственных эмоций и, в силу своей инфантильности, не умели осознавать последствия своего поведения, оставаясь крайне непостоянными в своих отношениях с окружением. В стенах исправительного заведения дети, естественно, оказались единственной отдушиной для лабильных эмоций своих матерей и поэтому они подвергались то интенсивному натиску нежности и «любви », то столь же мощным вспышкам ненависти и гнева. Одним словом, происходили стремительные переходы от баловства к враждебности.
Мы обнаружили также определенную закономерность в профиле развития раскачивающихся детей. Как указывалось ранее, каждый ребенок регулярно подвергался тестированию, и мы выяснили, что раскачивающиеся дети обладают особым характерным профилем развития, в то время как профили развития других детей не обнаружили подобного единства и значительно различались.
Независимо от общего уровня развития, две трети раскачивающихся детей обнаружили характерные низкие показатели в профиле развития. Эти показатели могут отражать полную задержку в данной сфере по отношению к хронологической норме или относительную задержку по сравнению с остальными сферами личности.
Раскачивающиеся дети отстают в двух сферах развития, а именно в социальной адаптации и в способности манипулировать. Манипулирование отражает способность ребенка брать игрушки, вещи, вообще обращаться с неживыми предметами, то есть данный показатель оценивает отношение ребенка к «предметам». Социальная адаптация отражает развитие ребенка в сфере человеческого общения. В совокупности задержка в обеих сферах означает неспособность раскачивающихся детей общаться как с живым, так и с неживым окружением, недостаток инициативы в отношениях с внешним миром.
Каков вклад матери в этот дефект развития? Покойная Катерина Вульф высказала предположение, что только после того, как установятся отношения с либидинозным объектом и будет достигнуто его постоянство, ребенок сможет вступать в отношения с неодушевленными предметами.
В таком случае мы можем предположить, что мать раскачивающегося ребенка помешала установлению у него первичного либидинозного объекта и тем самым сделала затруднительными, если не невозможными, все дальнейшие объектные отношения. Другими словами, противоречивое и непостоянное поведение матери приводит к тому, что в памяти ребенка откладываются конфликтные репрезентанты объекта. Этот резерв следов памяти не допускает слияния направленных на мать влечений в единый либидинозный объект. Подобный опыт не допускает создания объекта, сохраняющего свою идентичность в пространстве и времени. С точки зрения развития репрезентация объекта не тождественна самой себе из-за постоянных отклонений и перепадов в «температурном режиме» эмоций матери. Первоначальный опыт отношений с будущим либидинозным объектом, помимо прочего, задает паттерн ожидания. Если же последний

223

отсутствует, к каждому отдельному репрезентанту объекта приходится подходить методом проб и ошибок, как к эксперименту, приключению и опасности.
Динамические процессы
Либидинизация тела и его частей. Эти рассуждения проливают свет на динамику, побуждающую этих детей выбирать раскачивание в качестве основной активности. При нормальном развитии младенец проходит несколько последовательных стадий, ведущих к установлению либидинозного объекта. Это развитие является отчасти результатом взаимодействий с матерью: полученный таким образом опыт активизирует процессы, в ходе которых различные части тела младенца либидинизируются. Точнее говоря, катектируют-ся психические репрезентанты этих частей тела. Некоторые части или зоны тела, несомненно, являются биологически «предопределенными эрогенными зонами» (Freud, 1905а); это подтверждается, например, тем, что зародыш может сосать большой палец, еще находясь 6 утробе (Hooker, 1939,1952).
Соответственно, я склоняюсь к предположению, что либидинизация специфических частей тела и их локализация имеют под собой биологические основания или биологический субстрат: они глубоко связаны с хронологией мие-линизации. Внутриутробное сосание большого пальца связано с тем, что наиболее ранними миелинизированными зонами у зародыша являются желудок, рот и рука (Tinley and Casamajor, 1924). Поэтому зоны рта и руки, или, вернее, их основные репрезентанты обнаруживают определенное родство. В этом смысле можно сказать, что уже в ходе эволюции эти зоны оказались в привилегированном положении по сравнению с остальным, пока еще не дифференцированным телом.
Вследствие этой пренатальной координации руки и рта можно было бы ожидать, что в аутоэротической активности младенца она будет играть важную роль также и в постна-тальный период в форме, описанной Хоффером (1949), а на более поздней стадии в форме сосания пальца.
Тем не менее ранняя миелинизация не единственный способ обеспечить определенной части тела привилегированное положение. В действительности младенец уделяет ораль-
ное внимание многим органам: большому пальцу на ноге, губам, языку. Но лишь после того, как они катектируются в результате объектных отношений, рука в качестве активного посредника при аутоэротическом самоудовлетворении проходит такую же эволюцию. Нам известны явно аутоэро-тическая игра руки с различными частями тела, например с ухом. Эта игра может вытеснять сосание пальца и происходить наряду с ним. В силу определенных причин катексис, обычно принадлежащий репрезентантам оральной зоны, переходит на руку. Сама эта деятельность содержит врожденные компоненты, поскольку ритмическая мануальная активность может наблюдаться уже у новорожденных в процессе кормления, и, по всей вероятности, она филогенетически восходит к поведению млекопитающих в период вскармливания. Однако, когда аутоэротическая манипуляция становится важнее других нормальных видов детской активности (включая сосание пальца), мы должны рассматривать это как индивидуальное и благоприобретенное поведение. Более того, это поведение, по всей видимости, возникает в особого рода объектных отношениях. Подергивание за уши и даже за волосы это еще сравнительно приемлемые виды подобной активности; гораздо хуже, когда ребенок начинает царапать себе лицо, вращать головой и биться ей о стену.
Из этого краткого перечня становится ясным, что даже те области тела, которые изначально не обладают филогенетической предрасположенностью, в ходе развития зачастую могут эротизироваться. Как заметил Фрейд (1905Б) в связи с проблемой эрогенности: «Любая область кожи или слизистой может взять на себя функции эрогенной зоны». Ощущение удовольствия, добавил он, вызывается преимущественно характером стимула, а не природой соответствующего участка тела. В качестве одной из наиболее важных характеристик подобных стимулов Фрейд выделяет ритмичность. Хотя Фрейд пытался привлечь внимание к значимости ритма еще шестьдесят лет назад, в психоанализе этот аспект детской активности остается одним из наименее изученных. Одним из немногих авторов-психоаналитиков, кто обратился к проблеме ритмичности, был Германн (1936). Хотя я занялся этим предметом в 1937 году, должен сознаться в собственном упущении: проводя наблюдения за младенцами, я недостаточно исследовал это явление, отчасти из-за отсутствия подходящих технических средств. Однако при
225



постоянном совершенствовании записывающей аппаратуры наблюдатели, изучающие детей, уже могут без труда получить всю важную информацию, касающуюся ритмической активности. В данный момент я могу сообщить лишь некоторые свои впечатления: например, даже в неонатальный период ритм сосания, судя по всему, соответствует ритму движения рук, хотя они не обязательно совпадают. До сих пор еще не выяснено, каким образом такая координация соотносится с ритмами, возникающими на более поздних стадиях.
Нарушения в формировании объекта. Если мы теперь рассмотрим различные формы аутоэротической активности, доступные ребенку на первом году жизни, такие, как сосание пальца, игра с губами, ушами, носом, волосами, гениталиями и другими облюбованными частями тела, мы увидим, что любая из этих форм предполагает «объект» и подразумевает катексис его репрезентантов. Это вторичный, нарциссический, катексис, а вызываемая им активность имеет все свойства аутоэротизма. Такой характер активности помимо прочего, связан с ритмичностью стимуляции, в результате которой определенный «объект», определенная часть тела становятся привилегированными, выделившись из остальной массы.
Единственный вид аутоэротической активности, который не требует подобного выбора и выделения привилегированного «объекта », это раскачивание, когда аутоэротической стимуляции подвергается все тело младенца. Эта активность является безобъектной, или, скорее, вовлеченным в нее объектом оказывается объект первичного нарцис-сического влечения. Это не обусловлено регрессией: раскачивающиеся младенцы, как правило, оказываются отсталыми. Их развитие остановилось, у них не было возможности прогрессировать (это надо подчеркнуть особо) и выйти за пределы первичного нарциссического катексиса. Им не предоставили возможности сформировать следы памяти об объекте, сохраняющем единство в пространстве и времени, постоянном относительно самого себя. Этим детям не была дана возможность включить репрезентанты привилегированных частей своего тела в действие, противодействие и взаимодействие с телом матери. В качестве будущего объекта мать оказалась настолько противоречивой, что не позволила ребенку использовать себя как модель для формирования объекта, сохраняющего идентичность с собой в пространстве и времени, и поэтому столь же невозможным оказалось установление отношений с другими объектами. Если даже
эти отношения в какой-то степени и возможны, они все равно нарушены неадекватностью первоначального опыта. Еще один аспект раскачивания в определенной мере подтверждает данные наблюдения. Раскачивание одно из немногих ауто-эротических действий в данном возрасте, производя которое, ребенок зачастую обнаруживает нечто, напоминающее оргазмическое удовольствие, неистовый восторг. При раскачивании не происходит расщепления либидинозного влечения на различные подчиненные виды разрядки (подобные тем, которые обнаруживаются в игре с гениталиями и любого рода игре). В данном случае влечение полностью направлено на первичный нарциссический объект, на собственное тело ребенка. Это сопоставимо с установлением примата гениталий, когда парциальные влечения, исходящие от эрогенных зон, сосредоточиваются на гениталиях. Однако в раскачивании нет подобной реконцентрации, поскольку влечение еще не успело расщепиться на парциальные влечения, которые в этом возрасте еще не локализованы в соответствующих зонах. Речь идет скорее о недифференцированном влечении, которым нарциссически наделяются психические репрезентанты собственного тела.
Таким образом, непоследовательное и противоречивое поведение матери препятствует формированию адекватных объектных отношений и задерживает развитие ребенка на уровне первичного нарциссизма, а потому разрядка либидинозного влечения ограничивается у него исключительно раскачиванием.

Циклическая смена настроений у матери
(игра с фекалиями и копрофагия)

Клинические наблюдения
Копрофагия и игра с фекалиями редко возникают на первом году жизни. Насколько мне известно, об этом феномене не опубликовано ни одного систематического исследования.
Среди относительно большого числа детей (366), которых мы подробно исследовали в течение длительного периода на первом году жизни, это поведение было отмечено только в одном заведении, а именно в яслях. Там мы выявили 16 случаев, что составляет примерно 10% от всей популяции младенцев. Копрофагическое поведение было выявлено между 9-м и 15-м месяцами жизни.

227





Чтобы определить условия, способствующие проявлению копрофагии, мы провели систематическое исследование всей популяции, находившейся в тот момент в яслях, а именно 153 детей и их матерей.
Игра с фекалиями отмечена в наших записях самое раннее в возрасте восьми месяцев и трех дней. Большинство случаев распределяются между 10-м и 14-м месяцами жизни. В 11 случаях из 16 игра с фекалиями достигала кульминации в копрофагии, поэтому мы будем далее говорить об этих проявлениях одновременно. Хотя игра с фекалиями сама по себе продолжается довольно длительное время и обнаруживает множество вариантов, сопровождающие ее движения рта, выражение лица и последовательность жестов указывают, что все это составляет лишь предварительную стадию перед заключительным актом, когда ребенок кладет фекалии в рот, а иной раз их проглатывает. Если последнее не зафиксировано, тем не менее ребенок мог их проглотить в наше отсутствие. Поэтому мы пришли к заключению, что игра с фекалиями на первом году жизни непосредственно связана с оральным поглощением.
Письменный текст имеет один недостаток: я не могу сопроводить его показом запечатленного на пленку поведения. Вместо этого я постараюсь дать как можно более подробное описание материала, содержащегося в протоколе одного из наших случаев. Этот отчет хороший пример всего спектра паттернов поведения, наблюдаемых при копрофагии (см.: Spitz,1948b).
Случай 3 (1; 1+26). В положении стоя при приближении наблюдателя девочка протягивает ладошки, полные фекалий, и пытается вложить фекалии в рот наблюдателю. При этом ребенок держится дружелюбно, отвечает на заигрывания и улыбается.
Когда наблюдатель удаляется на расстояние, девочка садится с рассеянным, но отнюдь не депрессивным выражением на лице. Она берет катышек фекалий, растирает его между большим и указательным пальцами и размазывает по простыне и ногам. Затем она берет еще один катышек, вертит его, перекладывает из руки в руку. Для этих манипуляций она использует крупные катышки размером с грецкий орех. Изредка она отрывает небольшие кусочки размером с горошину, кладет в рот и разжевывает. Поскольку она их не выплевывает, по всей видимости, они заглатываются. Рассеянное выражение лица становится отчетливее, явственно слышны звуки испражнения. Девочка приподнимает рубаш-
ку и осматривает наполнившийся подгузник, на ее лице проступает очевидное удовольствие, когда она прислушивается к звукам вырывающихся газов. Прислушиваясь к этим звукам, она начинает издавать подобные звуки ртом. Когда запас кала в ее руках подходит к концу, девочка принимается одной рукой манипулировать с полным подгузником, а другой рукой придерживает рубашку, наблюдая за своими действиями. Затем она наклоняется, зажимает полный влажный подгузник зубами, и то жует, то сосет сквозь подгузник пропитанную мочой массу фекалий. Периодически она засовывает сбоку в подгузник два пальца, выбирает небольшое количество кала и засовывает его в рот.
Эта игра наблюдалась в течение часа двадцати минут. Присутствие наблюдателя не мешало девочке. Напротив, она безо всякого неудовольствия пыталась приобщить его к своей игре, улыбаясь, смеясь, кокетничая и всячески стараясь установить контакт, время от времени предлагая наблюдателю свои фекалии.
Такого же рода попытка установить контакт, коммуникацию (хотя и иным способом) отмечалась, когда девочка полностью сосредоточивалась на своем подгузнике или фекалиях. Я уже отметил испускавшиеся ею звуки. Если она не издавала звуков, но нюхала фекалии или сосредоточенно рассматривала горошину в своей руке, то наблюдались движения рта, по всей видимости, связанные с поглощением.
Это предположение подтвердилось при наблюдении другого ребенка, который не обращался к наблюдателю, будучи в течение длительного времени поглощен манипулированием фекалиями. Этот ребенок приподнимал горошины, рассматривал их, делая движения ртом и проводя языком по губам, совершенно отчетливо имитируя поведение при кормлении, причем оно сопровождалось глотательными движениями. И только после такой длительной прелюдии мальчик клал фекалии в рот.
Эти протоколы выбраны как наиболее подробные, однако не у каждого склонного к копрофагии ребенка наблюдаются все эти действия. Отнюдь не всегда отмечаются желание установить контакт с наблюдателем, улыбка или смех, попытка предложить наблюдателю фекалии. Но формирование небольших горошин и их поедание типичны для детей-копрофагов. Лишь один ребенок, хотя и нюхал свой кал, как все остальные, не делал из него горошин, а засовывал в рот большие куски, однако этот ребенок был умственно неполноценным.
229






Прежние наблюдения заставляли предполагать, что специфическая форма отклонений у ребенка отражает соответствующую ему специфическую форму нарушенных отношений в диаде мать-дитя. Эти ожидания еще раз подтвердились в случае детей-копрофагов.
Основные черты личности матери
Мы вновь начинаем с описания личности матери. Ранее мы показали, что личность матерей в яслях и нарушения их психической структуры представляют широкий спектр вариантов, однако психозы или психотические тенденции встречались сравнительно редко. Мы с удивлением обнаружили, что основная масса психозов оказалась сконцентрирована в группе матерей, чьи дети проявили склонность к игре с фекалиями. Среди 16 матерей у одиннадцати были выявлены клинические симптомы депрессии, двое имели паранойяльную симптоматику; из трех остальных одна совершила убийство, однако диагноз не был поставлен, и еще о двух мы не имели информации.
Эти цифры становятся еще более выразительными при сопоставлении частоты депрессии среди матерей, чьи дети предавались игре с фекалиями и копрофагии, и среди матерей, чьи дети не обнаруживали подобной склонности.
Таблица 5 демонстрирует достоверно значимую положительную корреляцию между депрессией матери и игрой с фекалиями у ребенка1.
Таблица 5
Соотношение между депрессией матери и игрой с фекалиями у детей в яслях
Мать

Ребенок




Игра с фекалиями присутствует (№ = 16)

Игра с фекалиями отсутствует (№= 137)


Депрессия есть

69%

3%


Депрессии нет

31%

97%




100%

100%


'Достоверность различий менее 0,01 по критерию хи-квадрат и поправке Ейтса.
Отношения между матерью и ребенком
Более подробное исследование отношений между депрессивными матерями и их детьми выявляет дальнейшие важные детали. Во-первых, мы обнаружили, что для этих матерей характерна постоянная смена настроений по отношению к ребенку. Продолжительность того или иного настроения составляла от двух до шести месяцев. В некоторых случаях мы отмечали четырехкратное изменение отношения за год. Эти настроения простирались от крайней враждебности, связанной с отвержением, до крайней компенсации этой враждебности в форме «гиперопеки».
Я сознательно заключаю термин «гиперопека» в кавычки, поскольку в протоколах многих случаев копрофагии зафиксировано, что мать нежна и ласкова с ребенком, но из комментариев следует также, что в этой любви присутствует момент преувеличения. Мы отмечали, например, что мать, словно зачарованная, не может оторваться от ребенка или утверждает: «Мне не хочется даже глядеть на чужих детей только на моего родненького». Некоторые матери испытывали к чужим детям такую неприязнь, что не только старались не замечать их, но порой пытались причинить им вред.
Отвержение или враждебное поведение тоже выглядит несколько необычно. Матери детей, не склонных к копрофагии, обычно выражали открытое отвержение, объявляя вслух, что этот ребенок нежеланен, после чего он отдавался усыновителям. Однако подобного рода открытое отвержение со стороны матери редко встречается в группе детей-копрофагов. Столь же редки в этой группе и прямые враждебные высказывания матерей в адрес ребенка. Одна из них сказала: «Терпеть не могу, когда моего ребенка называют милочкой». Однако при отсутствии открытых проявлений чувств бессознательное враждебное поведение по отношению к своему ребенку отмечается у всех 16 матерей.
Необычайно большое число детей-копрофагов (6) пострадало из-за своих матерей. Они обжигались или обваривались кипятком; один проглотил булавку, другой упал вниз головой, третий едва не утонул в ванне; складывается впечатление, что без тщательного и внимательного ухода со стороны персонала многие из этих детей просто не выжили бы. Следует отметить, что при проведении этого исследования в данной группе депрессивных матерей было отмечено только два случая сексуального поведения матери по отношению к ребенку.

231





Если в семи случаях мать проявляла любовь к ребенку в первые месяцы его жизни, а враждебность возникала позже, то в пяти случаях наблюдалась обратная последовательность, в четырех случаях наши записи данных на этот счет не содержат.
Аффективное состояние детей-копрофагов
Обращаясь теперь к описанию детей, мы обнаруживаем в личности ребенка-копрофага наряду с симптомами копрофагии и другие характерные особенности. Разумеется, эти дети страдают специфическим психическим расстройством, для которого мы еще не подобрали термина, и поэтому называем их копрофагами. Из 16 детей-копрофагов 10 выглядели депрессивными. Я сознательно разграничиваю «состояние депрессии» и «депрессивный внешний вид». Дети-копрофаги обнаруживают аффективное состояние депрессии. Одни из них выглядели угнетенными, у других, к примеру, периодически появлялось на лице выражение, сходное с паранойяльной подозрительностью, третьи обнаруживали признаки кататонического ступора. Поэтому я счел это клинической картиной sui generis, в которой на раннем этапе развития младенца, по-видимому, сочетаются оральные черты (отсюда угнетенный вид некоторых детей) с анальными.
Учитывая эти внешние проявления, я бы посоветовал читателю не сопоставлять внешность (или поведение) детей-копрофагов с глубоко угнетенным видом детей, страдающих анаклитической депрессией, о которых я буду подробнее говорить в главе 14. Между детьми-копрофагами, которые выглядят угнетенными, и детьми, страдающими от анаклитической депрессии, существует ряд значительных различий в симптоматике.
Дети-копрофаги обнаруживают оральные симптомы даже тогда, когда внешне проявляют аффект депрессии. Дети, страдающие анаклитической депрессией, обнаруживают явные оральные симптомы только после того, как оправляются от депрессии. Более того, дети-копрофаги остаются социально ориентированными (на свой особый лад), даже когда выглядят угнетенными. Например, трое из детей-копрофагов пытались скормить свои фекалии любому присутствующему, будь то наблюдатель или другой ребенок. Совершая этот «социальный ритуал», они улыбались.
Пожалуй, стоит отметить, что, когда ребенок-копрофаг скармливает свои фекалии ребенку, не склонному к копрофагии, тот принимает их с полным доверием, но затем выплевывает и в дальнейшем отказывается от любого угощения, предлагаемого ему копрофагом. Иными словами, вкус к фекалиям свойствен отнюдь не всем младенцам, но исключительно копрофагам.

Динамика отношений между матерью и ребенком при копрофагии
Личность матерей наблюдавшихся нами детей-копрофагов характеризуется глубокой амбивалентностью. Периодически, когда верх в них берет Сверх-Я, элементы враждебности подавляются, и складывается образ самоотверженной, бескорыстной мастери, окутывающей свое дитя любовью. В этот период подобные матери постоянно надоедают наблюдателю тревогами и переживаниями по поводу своего младенца, особенно на первом месяце жизни, когда им то и дело кажется, будто ребенок глух или слеп. Или, к примеру, одна из матерей сказала: «Мой малыш такой крошечный (ему уже миновал год), я боюсь, как бы ему не навредить». В другом случае бесхитростный свидетель, нянечка, заметила по поводу матери: «Она беснуется, точно львица с детенышем». Эти периоды «любви» длятся достаточно долго, не менее двух месяцев, а затем резко сменяются враждебностью. Периоды враждебности в свою очередь оказываются столь же продолжительными.
Таким образом, ребенок сталкивается с потенциальным либидинозным объектом, который достаточно долго сохраняет определенное отношение, чтобы обеспечить формирование объектных отношений. Однако этот период заканчивается, и начинается вторая фаза цикла, в которой потенциальный объект превращается в свою противоположность. Теперь уже этот «новый» объект достаточно долго остается постоянным, чтобы у ребенка сформировалась новая система объектных отношений. Однако это вынуждает ребенка к компенсаторной реакции на потерю первого, «изначального» объекта.
Чем же непостоянство, колебание настроения у матерей раскачивающихся младенцев отличается от изменения отношения у матерей копрофагов? Раскачивающиеся дети испытывают на себе интенсивные, но кратковременные вспыш-

233



ки любви и столь же интенсивные и кратковременные вспышки ненависти со стороны своих матерей. Их можно охарактеризовать как инфантильные личности, неспособные к сохранению устойчивого настроения хотя бы на протяжении нескольких дней, не говоря уже о месяцах. В течение часа шлепки могут смениться ураганом поцелуев, и ребенок никогда не может предугадать дальнейшее поведение матери. Потенциальный либидинозный объект колеблется между полюсами и столь быстро проходит все точки на компасе эмоций, что любая попытка формирования объектных отношений обречена на провал. Однако было бы ошибкой приравнивать эту картину к циклу с длительным периодом колебания, который отмечается у матерей детей-копрофагов.
И раскачивающиеся младенцы, и дети-копрофаги сталкиваются с трудностями в поисках объекта и установлении объектных отношений. Поэтому особенно интересно понять, чем они заменяют либидинозный объект, складывающийся у нормального ребенка к концу первого года жизни.
Раскачивание является архаической, предобъектной активностью, ее объект остается чисто нарциссическим. Поэтому раскачивание у нормального ребенка в первые восемь месяцев жизни выступает в качестве простой инфантильной формы аутоэротического поведения, не связанного ни с каким отклонением. Оно становится патологическим только в том случае, если превращается для ребенка в основной вид деятельности и сохраняется на всем протяжении первого года жизни и далее.
Игра с фекалиями в свою очередь сводится к непосредственной манипуляции «объектом» или, вернее, «предметом». Поэтому игра с фекалиями предполагает наличие каких-либо объектных отношений, пусть даже патологических. Следует отметить, что в пяти случаях из наблюдавшихся нами шестнадцати была зафиксирована также игра с гениталиями еще до развития копрофагии. Это означает, что сначала были достигнуты нормальные объектные отношения, но затем наступило расстройство. Можно сказать, что в таком случае дальнейшая игра с фекалиями указывает на крушение1 первоначальных объектных отношений.
1 Подробное обсуждение концепции крушения объектных отношений (обнаруживаемого в клинической картине копрофагии, раскачивания и экземы) см. в: Spitz, «The Derailment of Dialogue» (1964).
Однако эта дополнительная информация все же не дает нам удовлетворительного объяснения, почему эти дети избирают игру с фекалиями, и в частности копрофагию. Подобное объяснение на данном этапе можно представить лишь в виде рабочей гипотезы.
В своей работе о меланхолии Фрейд (1917а) продемонстрировал, что одним из наиболее заметных аспектов депрессивного синдрома является оральная инкорпорация утраченного объекта. Это открытие далее развивал Абрахам (1911,1924), и с этого момента его надежность и пригодность были подтверждены обширным терапевтическим материалом. Оральная инкорпорация у депрессивного индивида происходит бессознательно, но она очевидна для наблюдателя.
Я отмечал особый характер любви у депрессивных матерей: их ненасытное любование ребенком может доходить до куннилингуса. Изначально я выдвинул предположение, что дети-копрофаги идентифицируются с бессознательными тенденциями, проявляемыми их матерями, и эта идентификация толкает ребенка к оральной инкорпорации.

«хороший» и «плохой» объекты:
индуцирование аффективных состояний ребенка матерью

За пятнадцать истекших лет я смог подробнее изучить процесс, формы и стадии идентификации, в частности, условия, при которых протекает идентификация у младенцев к концу первого года жизни (1957). Я пришел к выводу, что ребенок может идентифицироваться только с внешними особенностями поведения, с одной стороны, и с определенными глобальными аффективными позициями объекта с другой. Речь идет о позиции «за» или позиции «против». Исходя из фундаментального значения «поглощения» и «испражнения» в столь раннем возрасте, я склонен предположить, что эти модальности поглощения и выделения также относятся к числу глобальных аффективных установок, ощущаемых ребенком. Это предположение, по-видимому, подтверждается симптомами, наблюдаемыми у детей-копрофагов, которые указывают на идентификацию последних с инкорпорирующими тенденциями матери.
Эти рассуждения соответствуют гипотезе, введенной в психоаналитическую теорию Анной Фрейд. В серии из четырех лекций по детскому психоанализу, прочитанных в сен-

235





тябре 1960 года под эгидой Нью-йоркского психоаналитического общества, она обсуждала различные аспекты отношений ребенка к депрессивной матери. Она отметила, что поведение ребенка не отражает процесс простой идентификации. Депрессивная позиция матери порождает в ребенке склонность к депрессивным тенденциям. Депрессивная мать отходит от ребенка, а ребенок, говоря словами Анны Фрейд, «следует за ней в депрессивное настроение».
Анна Фрейд отчетливо формулирует, что, по ее мнению, этот феномен является «заражением», и отнюдь не подражание жестам матери вызывает у ребенка подобное поведение. Ребенок просто реагирует на аффективный климат, а не на причину аффекта, он «инфицируется» аффективным климатом.
На мой взгляд, симптомы, проявляющиеся у детей-коп-рофагов, представляют собой наглядное подтверждение гипотезы Анны Фрейд. Вероятно, мне следует говорить не об идентификации детей-копрофагов с бессознательными тенденциями матери, как я это делал ранее, а, скорее, о «заражении» ребенка ее поглощающими тенденциями. Теперь я бы сказал так: ребенок следует позиции матери, но он следует ей 6 глобальных проявлениях, поскольку только их он пока и может ассимилировать, то есть в проявлениях «заглатывания» и «испражнения». Это приводит ребенка-копрофага к оральной инкорпорации объекта.
Данное предположение позволяет перебросить мостик между двумя гипотезами относительно депрессии, которые до сих пор оставались независимыми друг от друга. Одной гипотезой является предположение Фрейда, что наиболее важным аспектом депрессивного синдрома является оральное поглощение утраченного объекта. Вторая гипотеза предположение Анны Фрейд, что ребенок следует за матерью в депрессию, но при этом сам он отнюдь не обязан быть депрессивным.
Учитывая тот факт, что синдром копрофагии возникает в результате радикального изменения позиции матери, которое для ребенка данного возраста эквивалентно утрате объекта, мы можем теперь выделить три компонента в клинической картине копрофагии.
1. Депрессия ведет к оральной инкорпорации утраченного объекта.
2. Ребенок следует за матерью в депрессию.
3. Ребенок-копрофаг пережил утрату «хорошего» объекта, который должен был слиться с «плохим » в собственно либидинозный объект.
«Утрата» впавшей в депрессию матери не является физической утратой, подобной той, которая происходит, если мать умирает или по какой-то причине покидает ребенка. Это эмоциональная потеря, поскольку мать, радикально изменив свою эмоциональную позицию, столь же радикально меняет и сигналы, которые позволяли ребенку идентифицировать ее в качестве хорошего объекта. Физически мать остается все тем же человеком, но эмоционально хорошая мать, либидинозно катектированный объект, исчезает. Подобная утрата может быть пережита в данной форме только на первом году жизни; иными словами, она специфична только для данной стадии развития. На любом более позднем этапе развития перемена в настроении матери будет восприниматься иначе. К примеру, дошкольник прореагирует утверждением: «Ты плохо со мной обращаешься »; школьник вопросом: «За что ты на меня сердишься?»; подросток спросит: «Почему ты больше меня не любишь?», а взрослый: «Что с тобой происходит?». Однако подобные психические операции выходят за пределы способностей ребенка-копрофага, которые остаются еще совершенно незрелыми. В этот момент ребенку доступны только перемещения катексиса с аффективными последствиями, поскольку в момент, когда происходит эта эмоциональная утрата, слияние плохого и хорошего объектов еще не завершено, и либидинозный объект находится еще в стадии становления. До тех пор, пока либидинозный объект не установлен, объектные репрезентанты у ребенка являются дискретными репрезентантами хорошего и плохого объектов. Потенциальный объект распознается не по воспринимаемым атрибутам, но согласно ситуативным атрибутам, обладающим эмоциональной валентностью. Соответственно, хороший объект отделен от плохого до тех пор, пока оба они не подвергнутся слиянию в результате бесчисленных интерактивных взаимодействий в рамках объектных отношений. Только после того, как слияние плохого и хорошего объектов успешно завершится, формируется собственно либидинозный объект.
Депрессивная мать блокирует нормальное развитие, уходя от ребенка в депрессию. Радикальное изменение эмоциональной позиции превращает ее в плохой объект. Если хороший объект предоставляет ребенку возможность взаимодействия, то мать, погрузившаяся в депрессию, избегает подобных ситуаций и устраняет их. В результате ребенок оказывается лишен возможности завершить слияние. Испы-

237





тывая потребность во взаимодействии, он следует за матерью в ее депрессивную позицию и, таким образом, приобретает ее глобальную тенденцию к поглощению, пытаясь сохранить то, что уже было достигнуто в области объектных отношений.
Роль специфики стадии
Еще один аспект в картине копрофагии связан с тем, что ее симптомы несут на себе отпечаток стадии развития, на которой они возникают. До сих пор я говорил об этой стадии как о стадии установления объекта, однако с точки зрения развития либидо эта стадия, конец первого года жизни, характеризуется также переходом от оральной фазы к анальной.
В этом контексте дополнительные сведения дают результаты экспериментальных исследований по детской психологии, не имеющих, правда, отношения к психоанализу. Гезелл (1954) отмечает, что на данном возрастном уровне ребенок очень точно укладывает в бутылку с узким горлышком маленькие объекты камешки, таблетки и пр.; он даже использовал этот вид деятельности в одном из своих тестов для проверки координации движений пальцев. Шарлотта Бюлер (1928) сообщает об еще более важном для нас наблюдении: пытаясь вылепить кольцо из пластилина, ребенок осуществлял эту задачу, формируя из массы материала горошины, а затем соединял их, пока не получилось кольцо. Бюлер назвала этот метод «синтетическим ». Хотя ее наблюдение и относится к детям старшего возраста, чем наши копрофаги, однако речь идет об одной и той же тенденции. Я подозреваю, что формирование горошин это характерная тенденция анальной фазы, соответствующая зональному модусу (Erikson, 1950а). Подобно тому как оральная зона является инкорпорирующей и связана с кусанием, анальная зона является выделительно-удерживающей и связана с формированием катышков.
Стадийная специфика изменений в объектных отношениях ребенка-копрофага может также объяснить, почему, несмотря на наличие депрессивной матери, некоторые из наблюдавшихся детей не проявляли тенденций к копрофагии. В контрольной группе было выделено пять детей, не склонных к копрофагии, но имевших депрессивных матерей. Полагаю, что в случае с этими детьми либо была переверну-
та последовательность «плохой объект после хорошего», либо переход к плохому объекту произошел до или после критического момента возникновения копрофагии.
Эта патология вовсе не ограничивается стенами яслей. Депрессивные матери встречаются не только в воспитательных учреждениях. Подобные отклонения нередки и в семьях, причем во всех социальных слоях.
Наличие стадийной специфики объясняет, почему ребенок выбирает для своей инкорпорирующей деятельности собственные фекалии. Разумеется, ни одним материалом младенец не может располагать столь же свободно, как своими фекалиями. Но, кроме того, начало анальной фазы привлекает внимание ребенка к функциям его собственного кишечника, и поэтому на данной стадии ребенку, только что пережившему утрату объекта, предлагается новый, аффективно заряженный «объект», который является частью его тела. Более того, этот объект катектирован аффективным зарядом, связанным с эрогенной зоной, из которой он вы ходит. Этим объектом становятся фекалии. Но, разумеется, они могут стать объектом лишь после того, как ребенок вытолкнет их из своего тела.
комментарии
Прежде чем завершить эту главу, я хотел бы вновь вернуться к проблеме депрессивной матери и вопросу о том, каким образом ребенок следует за ней в депрессию. Этот процесс нужно также рассмотреть с точки зрения диадических отношений и понять различие между ролями младенца и матери. Со структурной точки зрения на ранней стадии этих отношений Я ребенка только начинает осуществление своих функций, регулируя процессы разрядки влечений. Регулирующая активность Я пока еще ближе к первичному процессу, нежели к вторичному.
В начале Я младенца представляет собой рудиментарную, едва намеченную организацию, с большими разрывами между ядрами, из которых оно состоит. Многих аппаратов Я еще нет; ребенок способен выжить только потому, что мать служит ему внешним вспомогательным Я (Spitz,1951), дополняя его несовершенную, неадекватную психическую структуру и предоставляя в его распоряжение сенсомоторный аппарат, необходимый для адаптационной и регулирующей деятельности. Мать и дитя образуют диаду, и значи-

239





тельная часть действий младенца зависит от опоры на действия матери, от их продолжения в действиях матери. Как именно будут осуществлены эти действия, получат ли они любовную поддержку или же будут немилосердно заблокированы, зависит от сознательной или бессознательной позиции матери.
Действия ребенка либо вытекают из действий матери, продолжая их, либо вызывают соответствующие действия матери, поддерживающие и завершающие действия его самого. На первом году жизни количество действий и установок младенца, возникающих независимо от матери, ограничено. Поэтому их следует рассматривать в рамках диады; вместе с действиями матери они образуют единое целое и входят в это целое на правах части. Эта взаимосвязь, отчасти совпадающая с концепцией симбиотических отношений Бенедек (1938) и Малер (1952), начинается с идентичности ребенка и матери, то есть с первичной идентификации. Однако даже к концу первого года дифференциация между матерью и ребенком далека от завершения.
Утверждая, что действия младенца в диаде являются продолжением действий матери (и наоборот), мы лишь пытаемся объяснить столь удачную формулу Анны Фрейд: «Ребенок следует за матерью в депрессию ». Точно так же, когда я ранее говорил, что ребенок-копрофаг «осуществляет бессознательную установку своей депрессивной матери», я имел в виду как раз продолжение у младенца отклонений влечения и его целей, обнаружившихся в действиях матери. Подведем итоги. На первом году жизни копрофагия соответствует материнской депрессии. Два элемента в картине материнской депрессии провоцируют патологию у ребенка.
1. Периодичность колебаний настроения.
2. Бессознательные орально-инкорпорирующие тенденции, характерные для депрессии.
У ребенка мы обнаруживаем три фактора, имеющие значение для копрофагии. Все они служат стремлению ребенка воссоединиться с матерью.
1. Фактор, связанный со «следованием за настроением матери ». Это предтеча идентификации, которая на данной стадии невозможна из-за незавершенности Я.
2. Динамический фактор, возникающий из реакции ребенка на утрату «хорошего » объекта.
3. Фактор стадии, обусловленный переходом ребенка от оральной фазы к анальной.
Читатель отметит, что если в пункте 2 предполагается утрата «хорошего» объекта, то согласно пункту 1, объект, за которым ребенок следует в депрессию, является «плохим». Тем не менее, как уже было сказано, на данной стадии объект служит мишенью для разрядки влечений, и поэтому «плохой» объект столь же «привлекателен» в своем роде, как и «хороший».

СОЗНАТЕЛЬНО КОМПЕНСИРОВАННАЯ МАТЕРИНСКАЯ ВРАЖДЕБНОСТЬ (ГИПЕРТИМНЫЙ ТИП)

Относительно клинической картины последствий сознательно компенсированной материнской враждебности мы располагаем весьма скудным материалом. Причина этого достаточно проста: подобная материнская позиция практически незаметна и открывается лишь очень умелому наблюдателю-психиатру. Это же относится и к реакции, вызываемой этой установкой, поскольку данное состояние достигает зрелой формы к возрасту, далеко выходящему за рамки нашего исследования. Соответственно, получить подтверждение, что подобная клиническая картина имела место, можно лишь в результате продолжительных наблюдений как за родителями, так и за ребенком. Я включаю в эту главу лишь краткое описание, чтобы указать читателям, занимающимся подобными исследованиями, на саму вероятность подобной картины, с тем чтобы они сами могли проверить, верна ли данная гипотеза или же она нуждается в модификации.
В подобных случаях поведение матери проистекает из осознанного конфликта, поскольку для таких матерей ребенок становится отдушиной для нарциссического и эксгибиционистского удовлетворения, а отнюдь не объектом любви. Тем не менее мать понимает, что неправильно относится к ребенку, чувствует себя виноватой и поэтому сознательно предлагает компенсацию в виде эдакого кисло-сладкого сиропа. Подобная позиция достаточно часто встречается в кругах интеллигенции.
Отцы в таких случаях оказываются агрессивными и весьма успешными в своей профессии, скорее всего, благодаря способности к открытому выражению враждебности. В отношениях с ребенком они энергичны, шумливы, с некоторой склонностью к эксгибиционизму, не умеют вовремя остановиться и зачастую пугают ребенка резкостью и про-

241







ворством, не обращая внимания на протесты обеспокоенной матери.
Что касается самих детей, прежде всего, бросаются в глаза их манипуляционные навыки. Но это неудивительно; я вспоминаю несколько случаев, когда дети едва помещались в манеже, доверху забитом игрушками, которыми задаривали их родители, откупаясь от чувства вины. Естественно, эти дети успели хорошо познакомиться с неодушевленными предметами и прекрасно владели ими, однако в социальной сфере их развитие обнаруживало заметную задержку, в соответствии с теми отношениями, которые предложили им родители. Ко второму году жизни эти дети были склонны к повышенной активности, но малообщительны и постоянно ломали игрушки. Их не интересовали контакты с людьми, и они проявляли враждебность к тем, кто пытался с ними сблизиться. Катамнез прослеженных нами случаев, на мой взгляд, указывает, что личность этих детей развивалась в том же направлении, что и у «агрессивных гипертимиков», описанных Джоном Боулби (1946).
ГЛАВА14
ЗАБОЛЕВАНИЯ МЛАДЕНЦЕВ, ВЫЗВАННЫЕ ЭМОЦИОНАЛЬНОЙ ДЕПРИВАЦИЕЙ
В главе 12 я указывал, что болезни, вызванные эмоциональной депривацией, прежде всего объясняются количественным фактором, тогда как психотоксические расстройства качественным. Поэтому при психотоксических расстройствах нужно особо исследовать конкретную личность матери.
В этиологии заболеваний, вызванных эмоциональной депривацией, конкретная личность матери играет менее значимую роль, поскольку, как правило, эти состояния возникают из-за ее физического отсутствия вследствие заболевания, смерти или помещения ребенка в приют, если человек, заменяющий мать, либо не справляется со своей ролью, либо также практически отсутствует1. Тем самым ребенок лишается материнской заботы и жизненно необходимых ресурсов энергии, которые он в нормальных условиях получал бы благодаря общению с матерью.
Поскольку патогенный фактор является количественным, ущерб, причиненный ребенку, лишившемуся матери, пропорционален длительности этого лишения. Поэтому я предлагаю различать две категории: частичную аффективную депривацию и полную. Два синдрома, возникающие вследствие этих двух видов депривации, не имеют резких границ, между ними наблюдаются переходные состояния.
1 Это не исключает возможности того, что даже при наличии матери ребенок не будет лишен нормальных эмоциональных ресурсов; не исключается и вероятность того, что мать будет пренебрегать ребенком ради своей деятельности вне дома, обусловленной либо экономическими причинами, либо недостатком интереса к нему.
243



Частичная эмоциональная депривация
(анаклитическая депрессия)

Клиническая картина и ее прогрессивный характер
В ходе длительного изучения поведения младенцев мы наблюдали 123 ребенка1, то есть всю популяцию данного воспитательного учреждения на тот момент. Наблюдение за каждым ребенком продолжалось от двенадцати до восемнадцати месяцев. В этом учреждении, которое я далее называю яслями2, мы выявили чрезвычайно высокую распространенность синдрома.
Таблица 6 популяция


Белые

Цветные

Всего


Мужского пола

37

24

61


Женского пола

40

22

62


Всего

77

46

123*


* См. сноску 2.
В целом младенцы, воспитывавшиеся в яслях, имели нормальные, хорошие отношения со своими матерями в течение первых шести месяцев и хорошо развивались. Однако во второй половине первого года жизни у некоторых из них возникала плаксивость, составлявшая явный контраст их прежнему жизнерадостному поведению. Спустя какое-то время плаксивость сменялась отстраненностью: дети лежали, вытянувшись в своих кроватках, отвернув лицо, отказываясь принимать участие в окружавшей их жизни. Когда мы подходили к ним, они, как правило, нас игнорировали, хотя некоторые с вопрошающим видом следили за нами. Если мы настаивали на контакте, возобновлялись плач и даже крики, независимо от того, мужчиной или женщиной являлся наблюдатель.
1 Число 123, как и другие цифры, приводимые ниже в связи с данным исследованием частичной эмоциональной депривации, относятся к моей первой публикации на эту тему «Аналитическая депрессия» (1946Ь). Следует отметить, что в более поздней публикации (1951) вместо этой цифры упоминаются уже 170 случаев: это разногласие возникает из-за, что за истекший период мы смогли добавить к нашей популяции еще 47 детей. Эти новые субъекты дали нам дополнительную информацию, подтверждающую ранее сделанные выводы.
2 Подробное описание условий в этом учреждении см. в главе 2.
Плаксивость, сменявшаяся безучастностью, продолжалась от двух до трех месяцев, в течение которых некоторые младенцы вместо того, чтобы набирать вес, начинали худеть. Персонал яслей сообщал, что некоторые дети страдают бессонницей, причем настолько беспокойной, что ребенка нельзя было оставлять в палате с четырьмя другими детьми и приходилось отделять от них. Все дети обнаруживали повышенную восприимчивость к простудам. Коэффициент развития вначале свидетельствовал о задержке их личностного развития, а затем снижался еще более.
Этот поведенческий синдром сохранялся на протяжении примерно трех месяцев с нарастающими ухудшениями. Затем плач прекращался, сменяясь состоянием ступора. Теперь дети лежали или сидели с широко открытыми, лишенными выражения глазами, застывшим неподвижным лицом, глядя вдаль, словно в тумане, не замечая того, что происходило вокруг. Контакт с детьми, достигшими этой стадии, оказывался чрезвычайно затруднительным, а под конец и вовсе невозможным в лучшем случае он снова вызывал крики.
Среди 123 детей, наблюдавшихся в течение всего первого года жизни, мы обнаружили этот синдром в наиболее чистом виде у 19 наших субъектов. Отмечались индивидуальные различия: например, в течение нескольких недель в картине болезни мог преобладать плач, а в отдельных случаях развивалась полная безучастность. В других случаях, когда удавалось преодолеть первоначальное неприятие и приблизиться, ребенок начинал отчаянно цепляться за взрослых. Несмотря на эти индивидуальные различия, клиническая картина была настолько ясной, что, как только мы привлекли к ней внимание, ее научились различать даже необученные наблюдатели. Вот типичная история болезни.
Случай 4 (пол женский, цветная) (Spitz, 1947). В течение первого полугодия не отмечалось ничего необычного. Это была дружелюбная цветная малышка, радостно улыбавшаяся при приближении наблюдателя. В возрасте шести с половиной месяцев мы заметили, что ее ослепительная улыбка исчезла. В последующие две недели она глубоко спала двенадцать часов в течение нашего наблюдения. Затем в ее поведении произошла перемена: девочка неподвижно лежала в колыбели, при приближении наблюдателя не приподнимала плечи и редко поднимала голову, глядя на него с выражением глубокого страдания, свойственного, скорее, больному животному. Как только наблюдатель пытался заговорить с девочкой или прикоснуться к ней, она начинала

245







плакать. Ее плач не был похож на обычный плач младенцев, сопровождающийся различными звуками и даже криками, которые выражают неудовольствие: девочка плакала беззвучно, слезы струились по ее лицу. Когда наблюдатель заговаривал с ней ласковым успокоительным тоном, это только усиливало плач. Начинались также стоны и всхлипывания, от которых сотрясалось все тело девочки.
В последующие два месяца эта реакция усилилась. Устанавливать контакт с ребенком становилось все труднее. В наших протоколах зафиксировано, что семью неделями позже нам потребовался почти час на установление контакта. За это время девочка потеряла в весе, и у нее начались серьезные проблемы с питанием: она с трудом принимала пищу, и ее часто рвало.
Такова вполне типичная картина этого синдрома. Индивидуальные различия могут включать цепляние за наблюдателя и рыдания у него на руках или, как уже упоминалось, бессонницу и возбуждение.
Теперь я опишу обычное развитие этого синдрома, месяц за месяцем, которое мы наблюдали у девятнадцати детей при первом нашем исследовании, а в дальнейшем еще у пятнадцати.
Первый месяц: ребенок становится плаксивым, требовательным, проявляет тенденцию цепляться за наблюдателя, когда тому удается установить контакт с малышом.
Второй месяц: плач часто переходит в рыдания. Снижается вес. Коэффициент развития не возрастает.
Третий месяц: дети отказываются от контакта. Большую часть времени они лежат в кроватке на спине, что является патогномическим признаком (рис. 14). Наблюдается повышенная чувствительность к заболеваниям, отставание в моторике становится глобальным. Выражение лица становится ригидным (рис. 15).

Рис. 14. Патогномическая позиция

Рис. 15. Анаклитическая депрессия
После третьего месяца: ригидное выражение лица закрепляется.
Плач прекращается, сменяясь хныканьем. Отставание в историке нарастает, переходя в летаргию. Коэффициент развития падает.
Этиологические факторы
Мы обнаружили, что все дети в нашей популяции, у которых развился этот синдром, испытали нечто общее: в какой-то момент между шестым и восьмым месяцами жизни все они лишались матери на период не менее трех месяцев. Разлука обусловливалась чисто внешними, административными причинами. До этого момента мать полностью заботилась о своем ребенке. В силу особого статуса этого учреждения мать проводила с ребенком даже больше времени, чем она уделяла бы ему в обычной семье. После отделения от матери у каждого из этих детей развивался описанный выше синдром, который не возник ни у одного ребенка, не пережившего разлуки с матерью.
Симптоматика и выражение лица этих детей чрезвычайно похожи на те, что мы наблюдаем у взрослых, страдающих депрессией.
Учитывая несовершенство психического аппарата младенца, а также специфические этиологические факторы, которые вызывают это состояние, необходимо было провести четкую границу между этим синдромом и нозологическим понятием депрессии у взрослых. Потому я

247
назвал этот синдром «аналитической депрессией» (1946b)1.
В этом расстройстве выделяются еще некоторые важные особенности. Во-первых, если ребенок, страдающий анаклитической депрессией, остается без материнской опеки или приемлемой замены в течение более длительного периода, нежели трипять месяцев, то его состояние еще более ухудшается. Обнаружилось, что после трех месяцев разлуки начинается переходный период длительностью примерно два месяца, в течение которого все вышеперечисленные симптомы становятся более выраженными и аккумулируются. И наоборот, если во время переходного периода мать возвращается, большинству детей удается оправиться. Вряд ли это выздоровление является полным; я бы предположил, что данное расстройство оставляет рубцы, которые дадут о себе знать в более поздние годы. Однако мы пока не имеем на этот счет убедительных доказательств.
Тем не менее, если разлука продолжается более пяти месяцев, симптоматика радикально меняется, перерастая в прогностически неблагоприятный синдром, описанный мной как «госпитализм» (1945а), о котором пойдет речь дальше.
Прогрессивное течение анаклитической депрессии хорошо иллюстрируется графиком коэффициента развития этих детей, который показывает разницу между средними коэффициентами развития детей, подвергшихся разлуке, и тех, кто не был отделен от матери (рис. 16).
Еще более, чем сопоставление коэффициентов развития в этих группах детей, впечатляет таблица 7, отражающая только состояние разлученных детей.
'Недавно Боулби (1960) подчеркнул необходимость разграничивать «депрессию как нозологическое понятие» и термин «депрессия», означающий аффективное состояние. Я полностью с ним согласен: термин «депрессия» зачастую применяется слишком вольно как к состояниям, наблюдаемым у взрослых, так и к расстройствам младенчества (см.: Spitz, 1960а). В своей работе я использовал термин «депрессия» в качестве нозологического понятия, описывая клиническую картину, которую я назвал «анаклитической депрессией». Далее эта картина будет описана с точки зрения ее структуры и динамики.
Рис. 16. Различия факторов окружающей среды в развитии

Таблица 7 Влияние продолжительности разлуки с матерью на уровень развития
Продолжительность разлуки

Среднее снижение КР*


До 3 месяцев

-12,5


От 3 до 4 месяцев

-14


От 4 до 5 месяцев

-14


Более 5 месяцев

-25


* Как уже отмечалось в первой части книги, мы не рассматриваем коэффициент развития в качестве адекватной меры для оценки развития младенца, будь то в целом или в отдельных сферах. Коэффициенты удобное средство для приблизительного сопоставления различных групп детей, и в качестве такового они могут служить дополнительным доказательством или иллюстрацией к клиническим данным и записям.
Цифры, приведенные в таблице 8, чуть ли не с точностью специального эксперимента подтверждают мое предположение относительно этиологии заболевания, то есть то, что оно вызвано отделением ребенка от либидинозного объекта. В этой таблице мы сопоставили длительность разлуки (в месяцах) со средним ростом коэффициента развития, то есть с количественно выраженной степенью выздо-
249






ровления ребенка после воссоединения с матерью. Особенно впечатляет быстрое возрастание коэффициента развития в тех случаях, когда разлука продолжалась не более трех месяцев. Разлука длительностью от трех до пяти месяцев образует переходный период, плато; если же разлука длится более пяти месяцев, выздоровление не наступает.
Таблица 8Влияние воссоединения с матерью на коэффициент развития
Продолжительность разлуки

Возрастание КР
после воссоединения


До 3 месяцев

+25


От 3 до 4 месяцев

+13


От 4 до 5 месяцев

+ 12


Более 5 месяцев

-4


Симптоматика у детей, разлученных с матерью, поразительно напоминает симптомы, знакомые нам по депрессии взрослых. Более того, в этиологии этого расстройства и у детей, и у взрослых на первый план выдвигается фактор утраты объекта любви, причем в такой степени, что его можно принять за решающий фактор.
Однако с точки зрения структуры и динамики депрессия взрослых и депрессия младенцев несопоставимы; они представляют собой совершенно различные психические комплексы. Динамика депрессии у взрослых обусловлена наличием садистски жестокого Сверх-Я, от неумолимого преследования которого рушится Я.
У младенца не может быть ничего подобного, поскольку на этой стадии невозможно выделить даже предтечи Сверх-Я. Поэтому здесь мы видим лишь поверхностное сходство нозологической картины. Симптомы похожи, но лежащие в их основе процессы фундаментально различаются. Именно поэтому я ввел новую психиатрическую категорию, понятие аналитической1 депрессии, чтобы обозначить вы-
1 Аналитический = опирающийся. «Первые аутоэротические удовлетворения возникают в связи с жизненными функциями, которые служат задаче самосохранения» (Freud, 1914b). «Аналитический выбор объекта определяется изначальной зависимостью ребенка от человека, который его кормит, заботится о нем и ласкает. Фрейд указывает, что в самом начале влечение развертывается анаклитически, то есть опираясь на удовлетворение потребности, необходимой для выживания» (Spitz, 1957).
шеописанные расстройства у младенцев. Их следует четко отделять от депрессии взрослых, от понятия «депрессивной позиции» Мелани Кляйн1 и понятия горя у Боулби.
Необходимым условием для развития аналитической депрессии являются хорошие отношения ребенка с матерью до разлуки. Примечательно, что в случае плохих отношений между матерью и ребенком до разлуки дети, отделенные от матери, обнаруживают совершенно иные расстройства. Первоначально я отнес эти случаи к категории «легкой депрессии» (1946b). Под глубоким впечатлением от внешних симптомов депрессивного поведения у младенцев я счел состояние, названное мною «легкой депрессией», просто отклоняющимся случаем.
Однако, учитывая достаточно большое количество подобных «отклонений», я решил проверить все полученные нами данные об отношениях между матерями и детьми в нашей популяции, соотнося их со степенью расстройств у конкретных детей.
Результаты такого сопоставления представлены на рис. 17. Цифры говорят сами за себя. Совершенно очевидно, что заменить удовлетворительный объект любви гораздо труднее, нежели неудовлетворительный.


Рис. 17 Ясли: отношения между матерью и ребенком

1 Обсуждение концепции «депрессивной позиции» у Мелани Кляйн см. в работах Вельдера (1936) и Гловера (1945).

251 Соответственно, в тех случаях, когда разлука нарушает хорошие отношения между матерью и ребенком, анаклити-ческая депрессия возникает гораздо чаще и в более резкой форме. При явно выраженных плохих отношениях мы не констатировали ни одного случая возникновения анаклитической депрессии. В этих случаях любая замена оказывается ничуть не хуже непригодной биологической матери.
В ходе дальнейших исследований выяснилось, что за симптомами «легкой депрессии» скрывается целый ряд психотоксических расстройств, которые вызывались не утратой объекта, а развивались в результате отношений, предшествовавших отделению от матери.
Полная эмоциональная депривация (госпитализм)
Если при анаклитической депрессии объект любви через три-пять месяцев возвращается, то наступает быстрое выздоровление. Даже если это эмоциональное расстройство и имеет какие-либо далеко идущие последствия, они, во всяком случае на данном этапе, не проявляются.
При полной эмоциональной депривации картина совершенно иная. Если на первом году жизни лишить ребенка любых объектных отношений на период, превышающий пять месяцев, состояние младенца серьезно и неумолимо ухудшается, что, по крайней мере отчасти, становится необратимым. Характер отношений между матерью и ребенком в предшествующий период (если такие отношения существо вали), практически не влияет на протекание болезни.
Мы наблюдали состояние полной эмоциональной депривации и его последствия в приюте, расположенном за пределами Соединенных Штатов. В то время там насчитывался 91 ребенок (Spitz,1945а, 1946а). В этом учреждении дети вскармливались грудью в течение первых трех месяцев (их кормила либо родная мать, либо кто-то из других матерей при отсутствии собственной). В эти три месяца дети выглядели как нормальные среднестатистические дети в этом городе и давали соответствующие результаты при тестировании уровня развития.
После третьего месяца ребенка отделяли от матери. Дети оставались в воспитательном учреждении, где им обеспечивали полный уход с точки зрения их физических потребностей. Еда, гигиенические процедуры, медицинская помощь были не хуже, чем в любом другом из известных нам учреждений, а в чем-то и превосходили их.
 Однако поскольку каждой няне официально приходилось смотреть за восемью детьми (на самом деле заботам одной няни вверялось до дюжины младенцев), дети испытывали эмоциональный голод. Подчеркнем: каждому ребенку доставалась примерно 10 процентов той эмоциональной энергии, которая обычно присутствует в отношениях матери и ребенка.
После отделения от матери состояние детей постепенно ухудшалось, проходя стадии, характерные для описанной выше частичной эмоциональной депривации. Симптомы различных фаз анаклитической депрессии быстро сменяли друг друга, и за сравнительно короткий срок через три месяца возникала новая клиническая картина: становилось совершенно очевидным отставание моторики, дети были полностью пассивными и неподвижно лежали на спине в своих кроватках. Им не удавалось достичь даже стадии моторного контроля, необходимой, чтобы перевернуться на живот. Лица стали пустыми, координация движений глаз ослабела, лицо приняло выражение, типичное для имбецилов. Спустя некоторое время подвижность возобновлялась, принимая у некоторых детей форму spasmus nutans; у других детей выявилась неско-ординированность движений пальцев, напоминающая децеребральные или атеротические движения (Spitz 1945а).
Наши тесты выявили у этих детей прогрессирующее снижение коэффициента развития. К концу второго года жизни этот коэффициент в среднем соответствовал 45 процентам от нормы, то есть уровню развития идиота. Мы продолжали наблюдать этих детей с большими интервалами вплоть до четырех лет (Spitz 1946а). К этому возрасту большинство детей, лишь за немногими исключениями, так и не научились сидеть, стоять, ходить или говорить (рис. 18).
Уровень смертности покажется еще более чудовищным при сопоставлении с другими воспитательными учреждениями. Например, в яслях мы наблюдали в среднем 55 детей ежегодно, то есть за четырехлетний период мы проследили историю 220 детей, из них 186 с самого рождения; из этой группы в свою очередь более половины мы наблюдали также в начале второго года жизни. Среди всей этой популяции мы зарегистрировали два смертных случая, вызванных общераспространенными заболеваниями. Из числа воспитанников яслей, за чьей судьбой мы могли проследить в течение полугода после того, как они покинули это заведение, умерло еще двое. Это достаточно убедительно показывает, что смертность обусловливается не нахождением в воспитатель-

253 ном учреждении, а специфическими условиями содержания. Между яслями и приютом существует одно важное различие: в яслях за детьми ухаживала мать, в приюте нет.


Рис. 18. Заболевания, вызванные эмоциональной депривацией

Прогрессирующее ухудшение общего состояния и возрастающая чувствительность к инфекции приводят необычайно высокий процент этих детей к маразму и смерти (рис. 19 и 20).


Рис. 19. Маразм




Из 91 ребенка, первоначально наблюдавшихся в приюте, к концу второго года жизни умерли 34; 57 детей выжили. О судьбе четверых из них мы не смогли получить дальнейшую информацию. 32 были размещены в семьях и воспитательных учреждениях, и о них мы также не располагаем дальнейшими сведениями. Следовательно, вполне возможно (и даже вероятно), что общий процент смертности был еще выше. Но и без этого уровень смертности чрезвычайно высок.


Рис. 20.

В предыдущих главах я отмечал, что мать, ухаживая за ребенком, обеспечивает его аффективно важными действиями в рамках объектных отношений. Отсутствие материнской
255 заботы означает эмоциональный голод. Мы видели, что это приводит к прогрессирующему ухудшению, затрагивающему всю личность ребенка. Это ухудшение проявляется прежде всего в остановке психологического развития ребенка. Затем возникают психологические дисфункции, сопровождающиеся соматическими изменениями. На следующей стадии это приводит к повышенной восприимчивости к инфекции, и, соответственно, если эмоциональная депривация продолжается на втором году жизни, к экстремальному возрастанию уровня смертности.
Я выдвинул предположение, что последовательность симптомов при синдроме госпитализма соответствует последовательности симптомов, описанных Селье (1950), которые возникают в результате продолжительного стресса (Spitz 1954, 1956b). Эти параллели отражены в таблице 9.
Начав с физических агентов стресса, Селье вскоре обнаружил, что эмоциональный стресс является наиболее мощным активатором гипофизарной, адренокортикотропной функции. Я считаю таким фактором стресса продолжительную эмоциональную депривацию.
В заключение я хотел бы обратить внимание читателя на термины, использованные мной при обсуждении данной темы. Я намеренно говорил об аффективной (эмоциональной) депривации. В последние годы было проведено много интересных и впечатляющих исследований животных и людей с точки зрения сенсорной депривации (Неbb, 1949; Bexton, Heron and Scott, 1954; Heron, Bexton and Hebb, 1956; Azima and Cramer-Azima, 1956а, b; Lilly, 1956; Harloy, 1958; Solomon, 1961). Необходимо понимать, что сенсорная и эмоциональная депривация отнюдь не являются взаимозаменимыми понятиями. Разумеется, на данной стадии практически невозможно вызвать один вид депривации без другого. В последние годы было проведено множество экспериментов с различными видами животных в области сенсорной депривации. Внимательное изучение результатов этих экспериментов выявляет, что последствия оказываются тем более тяжелыми, чем выше место данного вида на эволюционной лестнице. Отсюда неизбежно следует вывод, что тяжесть ущерба, вызванного сенсорной депривацией, возрастает прямо пропорционально уровню развития Я, присущему данному виду, и интенсивности объектных отношений.
Таблица 9 Параллели между общим синдромом адаптации и синдромом эмоциональной депривации

Общий адаптационный синдром (Селье)

Синдром эмоциональной депривации (Шпиц)


Напряжение

Плаксивость


Возбуждение

Требовательность


Потеря аппетита

Потеря аппетита, Снижение веса


Возрастание резистентности к эвокаторным стимулам

Увеличение социального сектора


Снижение адаптивности
к другим факторам

Остановка и регресс КР


Субнормальное либидо

Отсутствие аутоэротической деятельности


Депрессия нервной системы

Безучастность Бессонница Снижение моторики


Прекращение адаптации

Необратимая регрессия КР


Снижение резистентности

Восприимчивость к инфекции


Артериосклероз сосудов мозга

Ригидность лица Атипичные движения пальцев


Истощение

Рост заболеваемости


Смерть

Высокий уровень смертности


Соответственно, у птиц, например у уток, после длительной сенсорной депривации может наступить легкое и быстрое выздоровление, но уже у дикого гуся ее последствия оказывается труднообратимыми. Подобную картину мы наблюдаем и у низших млекопитающих, однако когда мы переходим к макакам-резусам Харлоу, последствия эмоциональной депривации оказываются полностью необратимыми. Харлоу установил, что эти последствия выражаются, прежде всего, в расстройстве эмоционального функционирования животного, его реакций и социальных отношений1.
Соответственно, я полагаю, что потребуются дальнейшие эксперименты и исследования, чтобы очертить природу этих двух форм депривации и отделить друг от друга их последствия. В недавних работах я сделал первую попытку продвинуться в этом направлении (1962, 1963Ь, 1964).

1 Личное сообщение, 1961.

257.






ГЛАВА 15
Последствия утраты объекта
Психологические соображения
Аналитическая депрессия и госпитализм показывают, что острая недостаточность объектных отношений ведет к задержке развития во всех сферах личности1. Эти два различных заболевания высвечивают фундаментальную роль объектных отношений в развитии младенца.
Говоря точнее, катамнез детей, подвергшихся этим двум расстройствам, требует пересмотра наших представлений о роли агрессивного влечения в развитии младенца. Проявления агрессии2, присущие нормальному ребенку после восьмого месяца жизни, такие, как удары, укусы, жевание и т. д., явно отсутствуют у детей, страдающих анаклитической депрессией или госпитализмом. Ранее в этом исследовании я указывал, что развитие обоих влечений, и либидинозного, и агрессивного, тесно связано с отношением ребенка к либи-динозному объекту. Отношения ребенка с объектом любви дают выход агрессивному влечению в активности, провоцируемой объектом. На стадии младенческой амбивалентности (то есть во второй половине первого года жизни) у нормального ребенка нет дифференциации между агрессивным и либидинозным влечениями; они проявляются одновремен-
1 В статье о развитии слепорожденного ребенка Фрайберг и Фрид-мэн (1963) убедительно подтверждают это предположение, проиллюстрировав его впечатляющими киносъемками.
2Я использую термины «агрессия» и «агрессивное влечение» отнюдь не в их расхожем смысле. «Агрессивное влечение» или, говоря кратко, «агрессия» означает, согласно постулату Фрейда (1920), одно из двух действующих в психике фундаментальных инстинктивных влечений. Некоторые авторы называют его «агрессивным инстинктом». Соответственно, говоря об агрессии, я не имею в виду враждебность или деструктивность, хотя они также могут относиться к проявлениям этого влечения.
но, параллельно или альтернативно в виде реакции на один и тот же либидинозный объект. В отсутствие такого объекта оба влечения лишаются своей цели. Именно это и происходит с детьми, страдающими анаклитической депрессией.
В этом случае влечения, так сказать, повисают в воздухе. Прослеживая судьбу агрессивного влечения, мы обнаруживаем, что ребенок обращает агрессию на самого себя, то есть на единственный оставшийся у него объект. С клинической точки зрения эти дети утрачивают способность ассимилировать пищу, они впадают в бессонницу, позднее могут активно проявлять аутоагрессию, биться головой о край кровати, наносить кулаками удары по голове и целыми прядями вырывать у себя волосы. Если утрата объекта оказывается тотальной, их состояние переходит в госпитализм, ухудшение заходит слишком далеко и становится необратимым, приводя в итоге к маразму и смерти.
В той мере, в какой ребенок лишен либидинозного объекта, он все более утрачивает способность направлять вовне не только либидо, но и агрессию. Разумеется, трансформация инстинктивных влечений не доступна прямому наблюдению, однако из симптоматики анаклитической депрессии можно заключить, что давление (impetus, Freud, 1915b) агрессивного влечения является, так сказать, носителем не только этого влечения, но и либидинозного. Если мы предполагаем, что у нормального ребенка во второй половине первого года жизни оба влечения слитны, то мы можем также постулировать, что у ребенка, лишенного объекта, имеет место расслоение влечений.
Каким образом это происходит? Когда разлученный с матерью ребенок не может найти цель для разрядки влечения, он сначала становится плаксивым, цепляясь за любого оказавшегося поблизости взрослого, словно пытаясь с помощью агрессивного влечения вновь обрести объект любви. Чуть позже явные проявления агрессии идут на убыль, и после двух месяцев непрерывной разлуки у ребенка обнаруживаются первые отчетливые соматические симптомы, то есть бессонница, потеря аппетита и веса. Я пытался описать подробно каждый из этих симптомов (1953а).
При анаклитической депрессии, если патологический процесс, вызванный депривацией, останавливается благодаря возвращению объекта любви, расслоение двух влечений также прекращается и наступает обратный процесс. В этот

259








период мы наблюдаем явление, которое, по-видимому, возникает в результате частичного повторного слияния влечений при быстро восстанавливающейся активности у выздоравливающих детей. Если мать возвращается после разлуки, продолжавшейся не более чем три-пять месяцев, ребенок полностью преображается, становится веселым и оживленным, радуется и своей матери, и всем взрослым вообще, он готов активно возиться и играть с другими детьми. Такие дети также, по крайней мере на некоторое время, делаются более агрессивными по отношению к другим, чем их обычные сверстники; они могут активно уничтожать различные предметы, одежду, постель, игрушки и т. д. Однако эта деструктивная установка несопоставима с бесконтактной и безобъектной деструктивностью малыша или дошкольника, которому удалось выжить, несмотря на постоянную отлученность от источника эмоций.
Среди детей, матери которых возвратились после нескольких месяцев отсутствия, мы также обнаруживаем тех, кто кусается и рвет волосы но у своих сверстников, а не у себя. Я снял на пленку одного такого ребенка, который постоянно сдирал кусочки кожи с внутренней поверхности стопы другого малыша, оставляя кровоточащие ссадины.
Какова судьба либидинозного влечения после расслоения влечений? Наши наблюдения за аутоэротической активностью детей первого года жизни позволили нам выдвинуть на этот счет некоторые предположения. Мы видели, что у детей, подвергнувшихся длительному лишению аффективных ресурсов, прекращается всякого рода аутоэротическая активность, включая сосание большого пальца. С теоретической точки зрения это выглядит так, словно младенец возвратился к форме существования, возникшей на стадии первичного нарциссизма: он не способен воспринимать в качестве объекта собственное тело. Складывается впечатление, что у маразматических детей либидинозное влечение наделяется единственной ролью: обеспечивать выживание, покуда удается поддерживать угасающую искру.
Дети, страдающие маразмом, были лишены возможности сформировать объектные отношения. Тем самым они оказались не способны направить либидинозное и агрессивное влечения на один и тот же объект, что является обязательной предпосылкой для слияния двух влечений. Лишившись объекта во внешнем мире, разъединенные влечения направляются на личность самого ребенка, воспринимая ее в качестве объекта. Последствия не подвергшейся слиянию
и обращенной против собственной персоны агрессии выражаются в деструктивных проявлениях вырождения, в форме маразма. Обращение на самого себя также не подвергшегося слиянию либидинозного влечения противодействует деструкции; действуя на основаниях, подобных первичному нарциссизму, либидинозное влечение растрачивается в попытках обеспечить выживание.
По моему мнению, при нормальном слиянии обоих влечений агрессия играет роль, сопоставимую с несущей волной. Таким образом, натиск агрессии обеспечивает направленность обоих влечений на внешний мир, но, если агрессивное и либидинозное влечения не достигнут слияния, или если произойдет расслоение, агрессия обратится на саму личность, и в таком случае либидо также не сможет далее оставаться направленным вовне1.
Нейтрализация. Мы можем также рассмотреть трансформацию влечений, которой сопровождается утрата объекта, в свете концепции Гартманна о нейтрализации (Hartmann, 1952,1953,1955; Kris, 1955; Hartmann, Kris and Loewenstien,1949), в соответствии с которой энергия инстинктов может быть преобразована в нейтральную энергию. Нейтрализация позволяет обойти пагубные последствия расслоения. Одна-
1 Можно спросить, что происходит с обоими влечениями в период эмоциональной депривации, почему происходит их расслоение и почему агрессивное влечение постигает иная судьба, нежели та, что уготована либидинозному. На данной стадии нашего знания эти вопросы остаются чисто академическими, однако я полагаю, что гипотеза Фрейда о связи либидинозного влечения с внутренними органами (Freud, 1905b) может пролить свет на эти проблемы. Позднее, в частности в «Экономической проблеме мазохизма» (1924с), Фрейд говорил о мускулатуре как о канале для разрядки агрессивного влечения. Системы органов значительно медленнее осуществляют функцию разрядки, нежели скелетная мускулатура. Можно даже предположить, что первая способна удерживать энергию в связанном состоянии (Breuer, Freud, 1895). Это не касается скелетной мускулатуры, которая быстро разряжает энергию в виде кратковременных взрывов.
Мы можем подумать и о существовании органической, физиологической основы, которая в случае патологической преграды разрядке вызывает расслоение обоих влечений, которым патология отказывает в разрядке. Когда либидинозное влечение отделяется от агрессивного, различие между ритмом разрядки во внутренних органах и тем, что господствует в скелетной мускулатуре, может закрепить этот разрыв и в конечном счете определить различную судьбу каждого из влечений. Возможно, в этом контексте найдут себе применение некоторые предположения Кэннона (1932). Любое подобное соображение может только наметить вероятные направления наших рассуждений.

261









ко нейтрализация предполагает определенный уровень организации Я, которого младенец не может достигнуть до последней четверти первого года жизни, а то и позже.
Это стадия, о которой мы можем говорить как о стадии достижения ребенком первого уровня подлинной организации Я, первой интегрированной структуры Я, совершенно несходной с рудиментарным, разрозненным Я, постулированным нами для третьего месяца развития. Мы говорили об этих двух уровнях развития Я как о первом и втором организаторе психики. Первый важный шаг к интеграции Я совершается в переходные месяцы, разделяющие эти две фазы. Для того чтобы ребенок успешно преодолел трудные и сложные процессы первой стадии перехода, то есть вступил на путь, ведущий ко второму организатору психики, требуется соблюдение определенных условий (Spitz, 1959).
Наиболее важное из этих условий атмосфера безопасности, создаваемая стабильными и непрерывными объектными отношениями. Младенец должен располагать постоянным доступом к свободной разрядке в форме аффекта, направленного на либидинозный объект и ведущего к взаимодействию между ребенком и объектом1.
После установления Я примерно к концу первого года жизни вырабатываются все новые предтечи защитного механизма. Начинает развертываться личность ребенка, проявляться характер. В ходе этого развития влечения (которые подверглись слиянию при установлении либидинозного объекта) подвергаются дальнейшему изменению, в том числе нейтрализации. Кроме того, влечения в большей или меньшей степени направляются в русло психических репрезентаций того или иного органа, той или иной активности, отражая доминирующие зональные модусы (Erikson, 1950а).
Результатом этого экстенсивного эксперимента с влечениями являются разнообразные смешения влечений, причем эти смешения могут отличаться как качественно, так и количественно. Разумеется, когда я говорю об эксперименте со смешением влечений, я также имею в виду, что многие подобные эксперименты окажутся неудачными и не соответствующими своей задаче, которая состоит в том, чтобы
1 Эриксон (1950а) выражает то же мнение в несколько иной форме, называя это явление «первой стадией базальной уверенности (примерно первый год)», тогда как Тереза Бенедек (1938) говорит о «доверии».
достичь удовлетворения1 или избежать неудовольствия. Неудачные эксперименты оставляются; нормальный ребенок сравнительно легко отказывается от них, поскольку постоянство и безопасность его объектных отношений стоят того, чтобы пойти на Подобное самопожертвование. Надежный аффективный климат позволяет ребенку компенсировать разочарования и фрустрации в другом секторе объектных отношений или с помощью новых экспериментов, или обоими способами.
Тогда наступает черед нейтрализации, которая необходима для установления принципа реальности: индивид должен быть способен осознавать, что его ближайшая цель может оказаться недостижимой либо повлечет за собой слишком много неудовольствия. Этот инсайт сам по себе требует от ребенка таких психических операций, которые в свою очередь нуждаются в определенном уровне интеграции Я, при котором удовлетворение может быть отсрочено, а инстинктивное влечение вынесет ожидание2. Дальнейшей предпосылкой способности нейтрализовать влечения является вышеупомянутая атмосфера эмоциональной безопасности, которая может возникнуть только после установления либидинозного объекта в собственном смысле слова (к концу первого года жизни).
Наблюдая за упорными усилиями и попытками восьмимесячного ребенка, невольно вспоминается то, как в первые месяцы жизни приобретались паттерны движений: точно так же младенец направляет и перенаправляет инстинктивные влечения; при этом парциальные влечения дифференцируются от них, а затем реинтегрируются и утилизируются. Подобно тому как в первые месяцы жизни отбрасываются неудачные движения, восьмимесячный ребенок отбрасывает не приводящее к успеху поведение, и подобно тому как верные движения интегрируются трехмесячным младенцем в единый репертуар, удачные паттерны поведения становятся для ребенка к концу первого года жизни обычной после-
1 Едва ли есть необходимость напоминать знакомому с психоанализом читателю, что я употребляю термин «удовлетворение» для описания широкого спектра психологических переживаний, включая также
мазохистские.
2 Пользуясь терминами Пиаже, это соответствует сравнительно высокому уровню обратимости, который достигается на четвертой стадии, когда ребенок научается находить игрушку позади двух последовательно расположенных тайников (см. приложение).

263
довательностью. Из случайных движений выбираются те, которые обеспечивают достижение цели; среди различных типов поведения и эмоциональных реакций сохраняются те, которые вызывают соответствующий отклик.
Благоприятный аффективный климат облегчает эксперименты с действиями, отношениями и попытками достичь цели на более высоком уровне. На этом уровне немедленное удовлетворение потребности перестает быть единственной целью. Большее значение приобретает, с одной стороны, достижение удовлетворения в рамках объектных отношений, с другой прогресс в развитии и автономия. Цели, не соответствующие этим задачам, отвергаются. Пожалуй, можно сказать, что в первые месяцы жизни двигательные паттерны подчинены целям, а осуществление влечений после установления Я подчинено задачам.
Когда цель отвергается, энергия, вложенная в достижение этой цели, остается без разрядки и ищет выхода. Беспорядочное возбуждение и нескоординированная активность (обычный способ разрядки в первые недели жизни) в возрасте одного года уже не вполне сообразны Я, тем более когда устойчивость хороших и надежных объектных отношений предлагает большие возможности удовлетворения. Правда, власть Я еще не настолько утвердилась, чтобы исключить периодические взрывы эмоций. Однако эти проявления темперамента редко случаются у ребенка, у которого сформировались удовлетворительные объектные отношения. Более того, у него развиваются новые способы разрядки энергии. На сознательном уровне принимается компенсация, в бессознательной сфере Я развиваются защитные механизмы, и становится возможной нейтрализация влечений.
В свете этих рассуждений я прихожу к выводу, что нейтрализация в сфере влечений играет роль, сопоставимую с ролью принципа реальности в сфере активной деятельности. Пока нейтрализация невозможна, диффузные инстинктивные влечения ведут к деструкции, то есть к уничтожению объекта, субъекта или того и другого. Но если нейтрализация возможна, энергия влечений удерживается в ожидании до тех пор, пока не представится более благоприятная возможность для использования нейтрализованной энергии в осуществлении Я-сообразной задачи. Таким образом, нейтрализация влечения, как и принцип реальности, выполняет функцию обходного пути.
Если на основании наблюдавшейся нами «нормальной» популяции младенцев позволительно делать обобщения, то можно сказать, что нейтрализация влечения имеет защитные функции. Мы можем отнести нейтрализацию к числу защитных механизмов; принцип реальности как функцию обходного пути и адаптивное устройство следует рассматривать в качестве предтечи нейтрализации.































265







ГЛАВА 16
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
В этом исследовании я попытался представить полную картину своей работы в области генезиса первых объектных отношений и их компонентов, рассказать об их последовательных стадиях, выявленных при нормальном развитии, а также о некоторых видах расстройств, возникающих на первом году жизни. Эта картина остается наброском, во многих отношениях несовершенным. Дальнейшие исследования будут проводиться с помощью более тонких инструментов и, несомненно, расширят, модифицируют и уточнят мои данные; они приведут к более четким формулировкам и новому набору понятий. Следовательно, то, что я излагаю, это лишь первый шаг, попытка пролить свет на ряд феноменов и подчас увидеть в них нечто весьма неожиданное.
Я указывал, что естественный процесс установления объектных отношений в качестве предпосылки нормального развития и функционирования психики условие необходимое, но не достаточное. Я обсуждал отклонения в установлении объектных отношений и расстройства психического развития младенцев, связанные прежде всего с этими отклонениями. Некоторые из расстройств раннего детства, будь то психогенные или психосоматические заболевания, обнаруживают поразительное сходство с состояниями, которые мы наблюдаем у взрослых. Я показал, что это сходство отнюдь не означает гомологии или хотя бы аналогии между расстройствами у младенцев и психическими заболеваниями взрослых. Напротив, я подчеркиваю, что патологические процессы, наблюдаемые в младенчестве, представляют собой независимую клиническую картину sui generis, поскольку они возникают у организма, психическая структура которого полностью отличается от структуры взрослых. Однако если столь серьезные расстройства, как некоторые из тех, что я описал, развиваются в период формирования
психики, они неизбежно оставляют рубцы в структуре и функциях психики. Эти рубцы становятся locus minoris, где и закрепляются расстройства более поздних периодов. Болезнь, проявившаяся позднее, может относиться или не относиться к совершенно иной нозологической категории. Этот вопрос требует дальнейшего исследования. Однако я считаю вполне вероятным, что ранние психогенные расстройства у младенцев порождают предрасположенность к дальнейшему развитию патологии.
На данной стадии нашего знания это предположение остается гипотезой, которая, по-видимому, подтверждается клиническими и экспериментальными исследованиями, а также наблюдениями Анны Фрейд (1958), Джона Боулби (1953), Патнема и др. (1948), Маргарет Малер (1960), Берты Борнштейн (1953) и многих других (см. также: Lebovici and McDougall, 1960). Однако решающее доказательство, подтверждающее или опровергающее мои гипотезы, появится тогда, когда будет проведено достаточное количество длительных исследований, начиная с момента рождения.
Тем временем даже столь осторожная рабочая гипотеза открывает новые возможности в сфере профилактики и терапии некоторых расстройств, как детских, так и взрослых. Некоторые идеи относительно профилактики я изложил в своей работе «Психиатрическая терапия в младенчестве» (1950а).
В области терапии уже предпринимались соответствующие попытки под названием анаклитической терапии (Margolin, 1953, 1954). Поскольку и детские, и взрослые расстройства, по-видимому, связаны с теми психическими рубцами, которые можно проследить до ранних патогенных объектных отношений, логично предположить, что соответствующие терапевтические процедуры также должны восходить к довербальному периоду, предшествующему и эди-повой, и догенитальной фазе (Spitz, 1954).
Результаты, полученные в ходе настоящего исследования, указывают, что расстройства в формировании наиболее ранних объектных отношений, вероятно, влекут за собой значительное нарушение способности подростка и взрослого к установлению переноса в терапевтической ситуации. Маргарет Малер (1952) обнаружила две предтечи подобного неправильного развития малышей и назвала их «аутич-
1Место наименьшего сопротивления. Лат.

267 ный» и «симбиотический» ребенок. У взрослых явления, аналогичные аутизму, представляют собой недостаток контактов, уход в себя, а в острых случаях кататонию. Симбиотический ребенок, в свою очередь, подобен взрослому пациенту, обнаруживающему определенные формы патологической влюбленности и крайней зависимости с заметной тенденцией к суициду.
Я полагаю, что доминирование хороших объектных отношений является основополагающей предпосылкой способности устанавливать перенос. Поэтому феномен переноса был впервые обнаружен в психоаналитической терапии невротиков. При неврозе первоначальный конфликт происходит через несколько лет после установления объекта, то есть наиболее ранние объектные отношения у невротика складываются относительно благополучно.
Кроме того, некоторые наши пациенты оказались слишком нарциссическими для того, чтобы поддаться психоаналитическому лечению. До недавних пор считалось, что такие пациенты вовсе не способны к образованию переноса. Теперь мы знаем, что дело обстоит не совсем так, однако создание подобных нетипичных переносов чрезвычайно сложно и требует изменений в технике терапии. Эти изменения можно отчасти смоделировать в соответствии с процессом, который приводит к появлению способности к переносу, то есть исходя из истории развития объектных отношений и, в частности, из индивидуальных нарушений объектных отношений у конкретного пациента. Другими словами, терапевт должен предоставить пациенту то, чего не хватало в его объектных отношениях. Диагностирование подобной депри-вации облегчается фактором стадийной специфики: специфические эмоциональные проблемы пациента могут быть прослежены на основании его специфических точек фиксации (Spitz, 1959).
Это исследование поднимает еще целый ряд вопросов, которые я едва затронул или полностью опустил. Одной из проблем является социологическое значение этих данных. В первых разделах книги я указал, что объектные отношения это основа социальных отношений. Я не могу окончить эту книгу без краткого обзора объектных отношений в социологической и исторической перспективе.
Что означают первые объектные отношения для социальной структуры? Фрейд наметил ответ в своей книге «Психология масс и анализ Я» (1921). Основываясь на феноме-
нах любви и гипноза, Фрейд сформулировал концепцию «массы из двоих», происхождение которой он проследил до первоначальных отношений мать-дитя. Фрейд выявил, что переходные отношения между гипнотизером и гипнотизируемым служат прототипом отношения группы к своему лидеру.
Все последующие человеческие отношения, имеющие объектные характеристики, отношения любви, отношения, возникающие при гипнозе, отношение группы к лидеру и в конечном счете все межличностные отношения, впервые закладываются в отношениях матьдитя. Поэтому наше исследование дает отправную точку для понимания условий, которые превращают человека в социальное существо. Аффекты и аффективные взаимодействия играют центральную роль в подобной констелляции сил и условий. Способность человеческого существа устанавливать социальные контакты приобретается внутри отношений мать-дитя. Посредством этих отношений подвергшиеся слиянию влечения направляются на либидинозный объект, и тем самым закладывается фундамент всех дальнейших человеческих отношений.
Исследования антропологов, таких, как Маргарет Мид (1928, 1935), Рут Бенедикт (1934), Кардинер (1939, 1945), Редфилд (1930), Монтегю (1950) и многих других, обнаружили тесную взаимосвязь между отношениями матери и ребенка внутри конкретной культуры, с одной стороны, и формами культурных институтов этого общества с другой. Однако эта тесная взаимосвязь не должна интерпретироваться в качестве простой причинно-следственной связи с той или иной стороны. Я указывал (1935), что сам по себе способ воспитания детей в данном конкретном обществе не обусловливает характера культурных институтов этого общества или форму отношений между его взрослыми членами. И наоборот, форма и интенсивность отношений мать-дитя в конкретном обществе не могут полностью определяться господствующими в этом обществе культурными институтами. Эти два фактора неразделимо вплетены в единый процесс, влияя друг на друга в ходе исторического развития. Они воплощают совокупность исторических, традиционных и связанных с окружающей средой сил, доминирующих в обществе.
Природа культурных установлений задает пределы, в которых могут функционировать объектные отношения.

269



Кардинер (1945) в своем исследовании племени алор приводит хороший пример. В обществе племени алор роль женщины сводится к работе в поле, тогда как мужчины занимаются своими делами.
Женщины трудятся в поле, в то время как мужья вымогают деньги. Мать кормит ребенка на рассвете и не берет младенца с собой, оставляя его на произвол судьбы или на попечении кого-либо из старших братьев или сестер, которых отнюдь не радует эта обуза и которые не испытывают ни малейшей любви к младшему. Каждый день в этой деревне натыкаешься на едва переваливающихся на ножках малышей, которые рыдают вслед матери, умоляя взять их с собой. Любой член племени алор готов жаловаться на то, как часто мать покидала его в детстве.
...Нет такого периода в жизни ребенка, когда бы он мог сполна насладиться родительской заботой и нежностью. Как только ребенок, особенно женского пола, подрастает, он вынужден всерьез помогать матери...
Что же мы наблюдаем у этого народа? Они не испытывают привязанности к родителям... их совесть весьма мало развита; провинившись, они испытывают лишь страх. Отношения между полами омерзительны, и все виды человеческих связей... весьма серьезно нарушены.
...Племя алор подозрительно, полно недоверия к самим себе и ко всему миру. Они насторожены, всегда готовы к отпору и в то же время трусливы, неуверенны, им постоянно мерещится какая-то угроза...
...Способность к взаимопониманию развита крайне мало... они не имеют ни малейшего представления о том, что происходит в душе собеседника. Если какие-то элементы кооперации и отмечаются, то она возникает исключительно из практических соображений и отличается ненадежностью. Обмениваясь знаками внимания, стороны всегда норовят обмануть друг друга.
Творчество им незнакомо, искусство примитивно и бедно. Они спокойно относятся к разрухе и обветшалым жилищам, живя лишь нынешним днем и не пытаясь планировать. Фольклор насыщен постоянным мотивом родительской ненависти... Это племя незнакомо с понятием добродетели и не имеет понятия о награде за хорошее поведение.
Из трех факторов, обеспечивающих тем не менее выживание племени, которые называет Кардинер, для нашей темы важны два: «Этому обществу ни разу не пришлось
столкнуться с внешней опасностью в форме голода или нашествия... у них практически не развита агрессивность, то есть эмоциональный тон агрессии весьма отчетлив, однако способность осуществить агрессию очень мала».
Нравы и традиции племени алор вынуждают мать бросить ребенка и уйти на полевые работы, а отца вечно отсутствовать. То есть общество обусловливает недостаток объектных отношений для младенца точно так же, как в случае с младенцами, лишенными аффективных ресурсов, которых я описывал в главе 14. Недостаток объектных отношений препятствует индивиду завязывать или поддерживать межличностные отношения с другими взрослыми членами своей общины, если это не связано с непосредственной экономической выгодой. В свою очередь ущербные отношения между взрослыми этого племени определяют природу культурных институтов и позиций, которые регулируют все и вся в межличностных отношениях, включая отношения матери и ребенка. Порочный круг замыкается.
Данная констелляция факторов обеспечивает в течение поколений неизменность культурных форм в жестком традиционном первобытном обществе, и, напротив, наше западное общество подвергается достаточно внезапным изменениям социальных условий в результате экономических, идеологических, технологических и прочих трансформаций. Эти произвольные и зачастую неожиданные трансформации в том числе модифицируют и общую схему отношений мать-дитя. В течение последних трех столетий мы подверглись по меньшей мере двум весьма существенным трансформациям такого рода:
1) постепенному упадку патриархальных авторитетов в результате распространения протестантизма (Spitz,1952);
2) быстрому ухудшению отношений матьдитя, начавшемуся примерно сто лет назад с развитием индустриальной промышленности. Соответствующее изменение идеологии позволило вовлечь также и мать в фабричную работу, и она оказалась столь же оторванной от своего дома и семьи, как и женщины племени алор.
Эти два фактора упадок патриархальных авторитетов и отсутствие матери обеспечили условия для стремительного распада традиционной западной семьи. Последствия дали о себе знать в нарастающей подростковой преступности и во все увеличивающемся количестве неврозов и психозов среди взрослых членов западного общества.

271 Этот ход развития призвал к жизни новые решения, возникли доселе не существовавшие культурные институты: я имею в виду воспитательные дома, службы усыновления, социальных работников, приходящих нянь, клиники для детей, а также все возрастающее число психиатрических заведений как для взрослых, так и для детей и повсеместно раздающийся призыв подготовить громадную армию психиатров, которая могла бы справиться с расстройствами, порождаемыми самой нашей цивилизацией. Однако все эти решения остаются паллиативами, и все ощутимей становится потребность добраться до самих истоков этой беды. Причина наших несчастий стремительное ухудшение условий, которые единственно важны для нормального развития наиболее ранних объектных отношений. Если мы хотим спасти существующую цивилизацию от этой погибели, мы должны создать превентивную социальную психиатрию. Эта задача выходит за пределы компетенции собственно психиатра; как любая превентивная медицина она требует усилий со стороны общества. Все, что может сделать психиатр, это опубликовать результаты своего исследования и постараться убедить общество признать их.
С социальной точки зрения расстройства объектных отношений на первом году жизни, идет ли речь о неправильных или недостаточных отношениях или об отклонениях, влекут за собой последствия, угрожающие самым основам жизни общества. Не имея соответствующей модели, жертвы расстроенных объектных отношений в дальнейшем и сами ощутят недостаток способности к построению отношений. Они окажутся неподготовленными к более сложным формам личных и социальных взаимодействий, без которых человечество не выживет как род. Эти люди не смогут адаптироваться к общественной жизни и останутся в эмоциональном отношении калеками. Более чем столетие назад юристы изобрели для описания подобных индивидов ныне устаревшее понятие «моральной ненормальности». Их способность к нормальным человеческим и социальным отношениям ущербна, им никогда не предоставлялась возможность пережить либидинозные отношения и достичь аналитической объектной любви. Нарушается даже их способность к переносу, а потому им труднее получить и терапевтическую помощь.
Такие индивиды не могут понять, а тем более самостоятельно обнаружить и признать тонкие и многообразные связи
и отношения, которых они так и не испытали. Отношения, которые им все же удается установить, едва ли достигают уровня идентификации и никогда не превышают его, поскольку эти люди так и не смогли создать самые первые, самые элементарные анаклитические отношения с матерью. Личное несчастье этих младенцев превращается в выхоло-щенность социальных отношений у подростков. Лишившись аффективных ресурсов, на которые они от природы имели право, они находят единственный выход в насилии. Для них открыт только один путь уничтожение того социального устройства, жертвами которого они стали. Дети, лишенные любви, превращаются во взрослых, исполненных ненависти.
















273
Приложение
(У.Годфри Коблинер)
Женевская школа генетической психологии и психоанализ: параллели и расхождения
В исследовании и описании поведения младенца нам пришлось неоднократно ссылаться на работу Жана Пиаже и его сотрудников. Эти ссылки отнюдь не случайны и не носят чисто академический характер. Генетическая психология Пиаже является единственной (за исключением психоанализа) психологической теорией развития, которая сумела создать единую систему гипотез, дающих описание психологического созревания и объясняющих поведение.
Генетическая психология рассматривает, каким образом поведение развертывается в качестве целого, а не в виде изолированных функций, органов или способностей. Она утверждает, что это развертывание проходит через отчетливые стадии, ведущие к все более сложному поведению: таким образом, онтогенез является непрерывным внутри определенной стадии и прерывается при переходе от низшей стадии к высшей. Из этого следует, что воздействие прежнего жизненного опыта сохраняется в такой мере, что определяет и настоящее, и будущее.
Как и психоаналитики, представители женевской школы интересуются механизмами адаптации. Обе школы предполагают, что психологическое развитие происходит по уравновешивающему взаимодействию между врожденными факторами созревания и факторами опыта; это взаимодействие обусловливает необходимость адаптации. Психоаналитическая теория выделяет еще один внутренний фактор, которому придается огромное значение в психическом развитии: это внутрипсихический конфликт, порожденный столкновением различных разнонаправленных внутренних сил, с
которого начинается дифференциация и структурализация психики.
В своих работах Пиаже обращался только к хорошо изученной области развития. Главным образом он рассматривал развитие познавательных процессов (восприятия, памяти, способности решать задачи) и моторики. Его внимание сосредоточивалось скорее на том, что он называл психологическими структурами, нежели на психологических функциях. Пиаже рассматривает психологические структуры как конституирующий элемент психических сил. Конфликт этих сил не учитывается и, таким образом, в его системе практически отсутствует динамика. Именно из-за такой расстановки акцентов работа Пиаже и женевской школы в целом представляет данные по детскому развитию, дополняющие выводы психоаналитиков.
Психоаналитики все эти годы были прекрасно осведомлены о важности вклада женевской школы. Однако, полностью сосредоточившись на изучении динамики психических процессов у людей, страдающих теми или иными расстройствами, и на законах, управляющих бессознательными процессами, они не могли ни полностью оценить открытия и гипотезы Пиаже, ни тем более применить их в собственном О исследовании. К этому следует добавить и бесспорный факт, что сама психоаналитическая ситуация и основной метод психоаналитического исследования, требующие относительной неподвижности субъекта в горизонтальном положении и приводящие к относительной регрессии, едва ли могут способствовать систематическому изучению познавательных процессов и их развития, а также процессов восприятия и их изменения. Таким образом, вкладом Пиаже пренебрегали до тех пор, пока психоаналитики, занявшиеся непосредственным наблюдением за младенцами и детской терапией, не открыли новый этап. Ныне это упущение преодолевается, о чем свидетельствует предложенная читателю работа, а также труды Энтони, Лейча, Эскалоны, Гуэна Декарье, Эриксона, Криса, Рапапорта, Вульф и др.
Эта задержка в обращении психоаналитиков и психоаналитически ориентированных ученых к изучению работ Пиаже отчасти вызвана также определенной трудностью в изложении, которую он сам часто и откровенно признавал (Piaget, 1945, предисловие), и несколько своеобразной, часто уникальной терминологией. Некоторые понятия в его системе терминов определены слишком расплывчато, а их значе-

275 ние даже меняется от контекста к контексту; кроме того, разграничительные линии между понятиями восприятия, памяти, образа и репрезентации не всегда проводятся так отчетливо, как следовало бы.
Сложный стиль Пиаже связан, вероятно, и с тем обстоятельством, что этот ученый занимался психологией лишь отчасти, будучи более склонен к эпистемологии. Его интерес к развитию ребенка возник после того, как он занял должность, связанную с проведением психологического тестирования детей (Flevell, 1962). Соприкоснувшись таким образом с детьми, Пиаже сосредоточил внимание на исследовании развития познавательных функций, и с тех пор основная его задача состояла в том, чтобы заложить фундамент генетической эпистемологии, основанной более на эмпирических данных, чем на философии. Пиаже стремился к созданию абстрактных и общих законов, а его открытия в области детской психологии служили лишь средством достижения этой цели.
Фрейд, напротив, больше интересовался индивидом, функционированием отдельного человеческого существа. Он сосредоточил свое внимание на аффективных и конативных элементах и процессах. Может показаться, что теория Фрейда о мышлении, его происхождении, роли и воздействии на индивида и на человеческие отношения, хотя и оказала заметное влияние на Пиаже, но осталась лишь, так сказать, в стороне от его главной идеи. Исследование множества аналогий и параллелей, возникающих между гипотезами Пиаже и гипотезами, разработанными учениками Фрейда, само по себе могло бы стать весьма полезным, крайне увлекательным и плодотворным занятием. В конечном счете обе системы являются, по сути, продолжением первоначальной теории Фрейда. Нет сомнения, что до сих пор влияние было односторонним со стороны психоанализа на женевскую школу, однако в будущем положение может измениться. Многие фактические данные, собранные Пиаже и его сотрудниками, подтверждают психоаналитические гипотезы, которые зачастую предшествовали эмпирическим исследованиям Пиаже, что и показано в настоящей работе.
В свете этих рассуждений представляется полезным и своевременным включить в данную книгу хотя бы краткое и неполное изложение основных находок и идей Пиаже в области развития познавательных функций и установления постоянного объекта. Это будет лишь очень скромным вкла-

дом в огромную тему, поскольку мы вынуждены ограничиться первыми восемнадцатью месяцами жизни младенца.
Придется оставить без внимания множество других, наиболее существенных идей Пиаже о создании реальности, в том числе времени, пространства, причинности; это относится и к его ценному вкладу в изучение подражания, причем здесь выводы Пиаже коренным образом расходятся с предположениями психоаналитиков. Более того, мы не затронем и значительный труд Пиаже по развитию символики и языка.
Эту задачу мы могли бы решить двумя способами: или прибегнув к подстрочным примечаниям, которые сопровождали бы психоаналитический разбор того или иного события или поведенческого момента; или в каждом случае отсылать читателя к определенному параграфу в систематическом изложении учения Пиаже, подготовленном Энтони, Гуэна Декарье, Рапапортом, Вульф и др. Однако и тот и другой способы оказались бы излишним испытанием терпения и сил наших читателей. Вместо этого мы предпочли предложить им последовательное изложение, которое, как мы надеемся, будет соответствовать тем же требованиям: продемонстрирует некоторые важные совпадения между открытиями психоаналитиков и постулатами Пиаже относительно периода жизни, который освещается в предыдущих главах; покажет, каким образом психоанализ и женевская школа объясняют феномены с различных точек зрения, взаимно дополняя друг друга; хотя бы вкратце познакомит с постулатами Пиаже тех наших читателей, которые еще не знают о его заслугах, и тем самым, возможно, пробудит у них интерес к дальнейшему самостоятельному изучению этого материала.
Некоторые фундаментальные положения теории Пиаже и его концепция психики
В течение многих лет Пиаже настаивал, что главной задачей психики является обеспечение адаптации индивида. Он говорил, что психологическая адаптация отличается от органической и биологической своей гибкостью и эффективностью. Органическая адаптация индивида ограничена такими изменениями в его системе, которые позволяют восстановить баланс, нарушенный при взаимодействии с окру-

277



жающей средой. Восстановление баланса посредством механизма гомеостаза является немедленным и принудительным, оно происходит bic et nuns здесь и теперь. Напротив, психологическая адаптация, прибегающая к помощи восприятия и памяти, обеспечивает индивиду интервал во времени и в пространстве, в течение которого может произойти акт восстановления баланса в форме превентивного действия, отсрочки или изменения местопребывания. Таким образом, индивид благодаря психологическим операциям освобождается от оков bic et nuns и может расширить радиус своих действий, не завися больше от одних только соматических процессов.
Психоаналитическая модель психики рассматривает те же проблемы: в то время как в концепции Пиаже адаптация является главной задачей психики, в психоаналитической модели эта функция приписывается лишь одной ее части Я.
Однако есть факты, свидетельствующие, что одно время Пиаже рассматривал более развернутую модель психики, в которой он пытался дать также объяснение того, каким образом организм управляет внутренними силами, энергиями психики. В статье, написанной двадцать лет назад (Piaget, 1942), которой не придали особого значения ни сам Пиаже, ни его последователи, ни даже критики, он наметил этапы, по которым психика постепенно достигает контроля над внутренними силами и ставит их на службу рациональным действиям; фрагменты этой модели постоянно упоминаются в дальнейших работах Пиаже, однако оторванный от исходного контекста их смысл ускользает от обычного читателя (Piaget, 1947, 1954, 1956).
В работе 1942 года Пиаже выдвинул предположение, что три фундаментальные структуры, или механизма1, как он их называет, управляют психическими действиями и дают индивиду возможность приобретать все больший контроль над своими действиями. Эти три механизма суть ритм, регуляция и группирование.
В первые недели жизни движения младенца кажутся хаотическими. На первый взгляд в них отсутствует порядок, какая-либо схема движений. Однако, как утверждает Пиаже, эта активность в целом не является случайной.
' Термин «механизм» в контексте системы Пиаже имеет мало общего с психоаналитическими (защитными) механизмами.
Вытягивая руку, младенец должен напрячь определенную группу мышц; затем он должен вернуть руку в исходное положение, сократив эти мышцы и тем самым тоже вернув их в исходное положение; точно так же, после того как он засунул палец в рот, он должен снова извлечь его и т. д. Пиаже утверждает, что моторная активность ребенка сдерживается психофизиологическими тенденциями, которые не связаны с унаследованными функциональными моделями (montages bereditaires). Он полагает, что движения младенца контролируются временным фактором. Этот фактор образуется путем соотнесения различных видов деятельности с потребностями и рефлексами. Через рефлексы (реакции на потребности и внешние раздражители) младенец постепенно приобретает новые виды и схемы деятельности, которые отличаются четырьмя свойствами: 1) они возобновляются, независимо от того, просты они или сложны; 2) они состоят из двух последовательных фаз восходящей, или позитивной, и нисходящей, или негативной (как, например, в случае с мышцами, которые вытягиваются, а затем сокращаются); 3) интервал между фазами остается более или менее регулярным, пока сохраняются данные внутренние и внешние условия; 4) движение осуществляется только в одном направлении, то есть оно необратимо. Поскольку эти черты мы обычно обнаруживаем в ритмических паттернах, Пиаже назвал данный механизм управления «ритмом».
Пиаже разработал этот тезис далее, объясняя действие ритма. Он предложил такую последовательность: во-первых, у ребенка обнаруживается тенденция, побуждающая его произвести данное движение; это движение нарушает существующее равновесие, вызывая временную дезорганизацию, из-за чего возникает другая равносильная тенденция, принуждающая ребенка к совершению действия, диаметрально противоположного предыдущему, осуществленному в первой фазе. Тем самым тело младенца постепенно возвращается в исходное положение, восстанавливается равновесие, и цикл завершается. Учитывая временной промежуток и дезорганизацию в момент перехода, контрольный механизм «ритма», очевидно, может быть лишь весьма примитивным. Младенец полностью поглощен задачей «справляться» со своим телом, он не может воздействовать на окружающую среду. Можно сказать, что малая эффективность ритмического контроля связана с его фазисным, пли серийным, характером. Этот

279





механизм синхронизируется с телом субъекта и сосредоточивается в нем.
Пиаже не приводит данные наблюдений, экспериментов и измерений, будь то его собственные или сотрудников, которые могли бы подтвердить его гипотезу, что ритм действительно является принципиальным элементом этого механизма у новорожденного. Ритм широко распространен во вселенной, в механическом движении как неодушевленной, так и живой материи. На самом деле человеку свойственно огромное количество действий как в сфере физического труда, так и в сфере отдыха, в частности танцев и музыки, для которых ритм имеет первостепенное значение (Spitz, 1937)1. Поэтому, пожалуй, несколько рискованно приписывать, не имея на то соответствующих доказательств, ритмические свойства особой последовательности движений новорожденному; в то же время трудно настаивать на том, что именно ритм является фундаментальным психологическим механизмом, управляющим активностью младенца и обеспечивающим сохранение равновесия. Однако эти замечания не умаляют ценности основного положения Пиаже о существовании психологического контроля уже у новорожденного.
Согласно Пиаже, на стадии, подчиненной ритму, две противоположные тенденции возникают последовательно, и именно благодаря этой последовательности младенец способен достигать примитивного равновесия.
По мере роста ребенка возрастают и его возможности, его активность становится шире и разнообразнее. Теперь две противоположные тенденции проявляются одновременно; они сталкиваются друг с другом, порождая статическое равновесие в данном участке психики. Это равновесие существенно отличается от того лабильного и аморфного баланса, который обеспечивался ритмом. Прежнюю лабильность тем не менее нельзя отождествлять с гибкой мобильностью.
1 Ритмические схемы наблюдаются у младенца чрезвычайно рано. В предыдущей главе был приведен пример такого рода. В ситуации кормления, то есть в диадической констелляции, младенец, сосущий молоко, ритмично дотрагивается руками до материнского тела. Цикл этих движений может совпадать с тем, который управляет глотанием или другими процессами, происходящими в организме младенца, или же совпадать с движениями, происходящими в самой матери. Для того чтобы установить природу и причины этого феномена, потребуется дальнейшее подробное исследование (см. гл. 3).
Примеры статического, ригидного равновесия можно найти в примитивной перцепции (которая не корректируется интеллектуальными способностями), оно присутствует в иллюзии Мюллера-Лайера, феномене Дельбёфа и в других описаниях исследователей гештальта. Пиаже отмечает, что в этих явлениях определенная тенденция вызывает сенсорную деформацию образа, которая останется неисправленной, если только деформацию не остановит появление противоположно направленной встречной тенденции. Тенденция и встречная тенденция при столкновении образуют теперь ригидное статическое равновесие, проявляющееся в деформации образных характеристик феномена. Ригидность этого равновесия можно обнаружить при его нарушении: образ просто «рушится», он не подлежит восстановлению; баланс констелляции сдвигается, и новое равновесие устанавливается уже в другой констелляции. Этот способ достижения равновесия Пиаже назвал «регуляцией». Следует повторить, что две противоположные тенденции, присутствующие в фазе ритма, стали синхронными в фазе регуляции, и уже само это обстоятельство превращает их в структурные компоненты в конструкции статического равновесия.
Пиаже, за исключением нескольких приведенных выше примеров, не демонстрировал повсеместность регуляции как психического механизма. Тем не менее он настаивал, что регуляция является фундаментальным механизмом точно так же, как ритм на предшествующей стадии.
Созревание и развитие продолжаются, и возникает целый ряд органических и психических тенденций, даже более сложных по своей природе, обусловливающих друг друга в действии. Ребенок имеет дело уже не с несколькими тенденциями и встречными тенденциями, а с целыми группами их. Они складываются в последовательности и системы; возникающая в результате организация подчинена законам сложного множества. Психический контроль над этой констелляцией сил Пиаже обозначил как «группирование», заимствовав термин у математиков. С помощью группирования ребенок может поставить свои внутренние тенденции на службу произвольному действию. Его действия и психические операции становятся обратимыми. Благодаря этой обратимости способности инвертировать операцию в уме или в действии, способности рассматривать задачу с двух противоположных точек зрения достигнутое ребенком равновесие становится гибким и высокомобильным. И вновь

281





нужно подчеркнуть, что это сложное равновесие отнюдь не похоже на текучее и аморфное равновесие ритмической стадии. Теперь ребенок умеет распределять силы, он направляет их, регулирует их мощь для достижения данной цели. Тем самым ребенок может планировать свое действие во времени, координируя средства и цели. Короче говоря, его поступки становятся рациональными, а не импульсивными, как прежде. Очевидно, что группирование управляет значительной частью поступков взрослого и чрезвычайно распространено в человеческом поведении. Пиаже не утверждает, что способность группировать достигается намеренно, она возникает в соответствии с заложенными в организме задатками.
Как указывалось ранее, Пиаже главным образом интересуется когнитивной сферой психики и последовательностями ее развития. Однако он подчеркивает, что три фундаментальные структуры психики, существование которых он последовательно обнаруживает в историке, в перцепции